—Зачем кожа, сестра? На барабан что ли?

— Нет. На маскировку. Надела её, как платье. И пошла назад, к тому упырю. А он смотрит на эту сморщенную оболочку и свою невесту не узнаёт. Думает, старуха какая-то. Так она у него и осталась жить. Говорят, под этой личиной ещё парочку неугодных потом отправила к праотцам. Тихая такая, безобидная старушонка. Никто и не догадывался.

В избе повисла тягучая пауза. Барихан молча перебрал несколько чёток, висевших у него на поясе.

— Жестокая баба, не удалец – наконец изрёк он. — Но… умный. Не каждый додуматься до такое. Барихан, может, и сам бы не додуматься.

— Вот именно, — я подошла к зеркалу и чарами принялась укладывать волосы. — Не сказать, что она была злой от природы, но жестокость всегда жила в её сердце. И вот. А красота её оказалась тем самым проклятием, что чуть не приковало её к… не к тому человеку. Она посчитала свою жизнь более ценной, чем жизнь незнакомой женщины и вот, сменила кожу.

— Менять кожу – это боль, — философски заметил домовой. — Барихану свой, родной, больше нравится. В ней и дыры удобнее. И не жмёт нигде.

Домовой тяжело вздохнул, поправил папаху. Рефлекс, после встречи с дровосеком.

— Сестра, я тебе вот что скажу. Ты не обижаться, ты слушать. Человеки готовы на многое, лишь бы поменять свой шкура. Один – на другой. Другой – на время. Все хотят бежать. А домовой – нет. Мы за свой стена держаться. За свой пыль, за свой скрип половиц. Это надёжнее, сестра.

— Надёжнее, — согласилась я, глядя на дверь.

— Сестра, — Барихан бесшумно подкрался к окну и отодвинул занавеску на полпальца. — К наша приближаться человек в чёрное. Очень чёрное. И лицо яки только проглотить уксус с гвозди.

Моё сердце ёкнуло и упало куда-то в сапоги. Я бросила взгляд на полку со склянками, на котёл, в котором ещё пузырился остаток зелья для веселья. Спрятать всё было уже невозможно.

Дверь открылась без стука. В проёме, заслонив собой дневной свет, стоял он. Высокий, сухопарый, в чёрном, как смоль, одеянии, стянутом у горла простым кожаным шнуром. Лицо аскетичное, с впалыми щеками и тонкими, поджатыми губами. Глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, медленным, осуждающим взглядом обвели комнату, задержавшись на котле, на полках с травами, на моих, ещё влажных, но уже подозрительно уложенных заклинанием локонах.

— Мир вашему дому, — произнёс он, и его голос, низкий и безжизненный, прозвучал как заунывных звук металлического колокола.

— И вашему приходу, — автоматически ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Чем могу служить, падре?

Он сделал шаг вперёд. Его взгляд упал на Барихана, который замер у печки, стараясь слиться с древесной фактурой стены.

— Нечисть прижилась под кровом, — констатировал он без тени удивления. — Имя моё – падре Теобальд. Я служу в храме Святого Аркадия здесь, в Темнограде. И до меня дошли тревожные слухи.

Он подошёл к столу и провёл пальцем по его поверхности, будто проверяя на пыль. Палец остался чистым – метла мела исправно.

— Слухи, барышня Стригол, о том, что в этом доме творятся дела, противные естеству и закону нашего государства. Дела, пахнущие серой и… мухоморами.

— О, падре, какие ужасы! — всплеснула я руками, изображая наивное недоумение. — Я простая тригольница! Стригу, брею, укладываю волосы. А мухоморы… это для красок! Народные рецепты, знаете ли. Для получения рыжего оттенка. К тому же они цезарские, полезные.

Падре Теобальд медленно повернул ко мне своё бледное лицо.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть, дитя. Я видел, как отсель выходили женщины. Их причёски… слишком совершенны. Слишком безупречны для рук смертной. А запах, что витает в воздухе… это не просто запах трав. Пахнет колдовством.

Он подошёл так близко, что я почуяла запах старого пергамента и ладана, смешанный с чем-то кислым.

— Магия, дитя моё, запрещена в нашем королевстве. Строжайше. Указом его величества. Тех, кто преступает этот закон, ждёт не покаяние, а костёр. Или верёвка. Я пришёл с предупреждением. Первым и последним.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот человек не шутил. В его глазах горел холодный, фанатичный огонь.

— Падре, уверяю вас…

— Молчи! — его тихий голос прозвучал, как удар хлыста. — Я не требую признаний. Я лишь доношу до тебя букву закона. С сегодняшнего дня эта… парикмахерская будет под моим наблюдением. Хочу что б ты знала, дитя. Отныне я стану следить за каждым твоим шагом. За каждым посетителем. И если обнаружатся доказательства… если я увижу хоть намёк на нечестивое ремесло…

Падре не договорил, но его смысл был ясен как день. Он снова обвёл взглядом избу, и его взгляд задержался на трещине в полу, откуда накануне вылезли мыши.