— Танцы-оборванцы! Домовые не любить танцуська! Домовые не делать танцуська! Не наш это дело, нос заруби! — выпучил на меня глаза Барихан, отстраняясь от Марты.

— Как тут танцам-то научишься с эдаким-то чучелом! Легче с веником танцевать, чем с этим двуногим бараном! — взорвалась Марта.

— Кого пигалиц-приживала баран звать?! — побагровел домовой.

— Тебя, лохматая башка, крысожуй, пучок шерсти в папахе! — горячилась дочка кузнеца.

— Молчать! — взвизгнула я. — Ни слова больше, сейчас вам успокаивающего зелья дам.

Потянулась за настойкой из мелиссы и обнаружила, что осталось на пару глотков. Да на них так никакого зелья успокаивающего не напасёшься.

— Держи – протянула я Марте, выбрав наиболее агрессивного из них.

Деваха залпом опорожнила бутылёк и кинула его себе под ноги. А суседко ожидающе уставился на меня своими глазёнками. Пучеглазик.

— Закончилось, — пожала я плечами, —придётся за мелиссой сходить, не то не ровен час как поколотим друг друга.

Барихан прищурился, сжал губы, подошёл к столу, схватил семечки и стал демонстративно лузгать их, раскидывая шкурки по всему полу. Обиделся, что остатки зелья отдала Марте. До встречи с этими двумя я считала себя импульсивной и несдержанной, а вот теперь, похоже, именно я тут самая адекватная. Взглянула на себя в зеркало и поморщилась, заботы самым гадостным образом отразились на моём вешнем облике. Волосы, конечно можно уложить, но чище они от того не станут. А вот воды-то едва хватит на одну помывку головы.

— Марта, вон у двери коромысло, принеси-ка два ведёрка водицы из колодца, — махнула я рукой в направлении инвентаря.

Деваха воззрилась на меня непонимающим взглядом.

— Ты ж фея! Вели вёдрам самим воду нанести.

Я поджала губы и закатив глаза пояснила:

— А потом вздёрнут нас на первом суку. Ты Марта, гляди, никому про магию мою не болтай.

— Так чего ж мне болтать покуда ты мне обещанного не дала? Принца моего.

Хм, я глубоко задумалась. Покуда…

— А потом сдашь? Ну как принца получишь? — прищурилась я на подопечную.

Марта вскинула на меня большие ясные очи.

— Так зачем сдавать? Авось ещё для чего сгодишься.

Не сказать что этот ответ меня удовлетворил, но что шёл он от чистого сердца, в том не сомневалась.

— Ну так, давай, чего стоишь столбом, ноги в руки и за водицей.

Я сидела на стуле стригольника, погрузившись в довольно-таки приятные ощущения от стекающей по шее тёплой воды. Мыла голову я сама себе, за неимением помощника. Барихан, конечно, воротил нос от «этой мокрой вакханалии» и прятался за печкой. А Марту я бы попросить не рискнула.

— Вот ведь как бывает, — сказала я вслух, больше для себя, потому что без шумной надоедливой подопечной тишина в доме начинала давить на уши.

Домовой, видимо, решил, что это начало диалога, и высунул из-за печи нос в папахе.

— Чего бывает, сестра? Опять дровосек напутал?

— Нет, сейчас не про него. Слушай, раз тебе делать нечего.

— Делать нечего? — возмутился домовой. — А семки щёлкать? А запас мухомор сушить же? А про веник новый думу думать? Дело всегда иметься у хороший домовой! Удалец, есть же.

— Так вот, жила-была на отшибе одна девушка, — начала я, игнорируя его ворчание и ополаскивая травяным отваром волосы. — Не фея, нет. А самая что ни на есть обычная смертная. Но внешность у неё была… ну, скажем так, выше её социального статуса. Красивая. Слишком даже.

— Красивый – это мы любить! — тут же заявил Барихан. — Красивый девушка –значит, замуж взять, в дом привести, печь топить, детей рожать… Мама мой – отец помогать, ухаживать.

— А если слишком красива для своей деревни, то её не за хорошего парня из соседней избы отдадут, а за местного упыря, от которого все за версту шарахаются. За такого, чей взгляд насквозь пропитан жадностью и злобой. Увидел он её и сказал родителям: «Ваша дочь нужна мне. Отдавайте».

Я смыла травяной настой и принялась вытирать волосы старым, но чистым полотенцем.

— Родители, понятное дело, струсили. Отказать – себе дороже. Согласились, но время выпросили. А девица, когда срок подошёл, не стала ждать у моря погоды. Собрала свои нехитрые пожитки – да и след простыл. Бежала, не разбирая дороги, пока ноги несли.

— Удалец девка! — одобрительно хмыкнул Барихан. — Барихан таких уважать. Не стала ждать, пока её в клетку запрут.

— Добежала она до какой-то деревушки, — продолжила я, расчёсывая мокрые пряди. — Умаялась, голодная, испуганная. Видит у колодца старушка тряпьё полощет. Добрая такая, приветливая. Пожалела беглянку, накормила, напоила. И всё бы ничего… Могла бы девица попроситься в помощницы, затеряться среди людей. Но нет.

Я положила расчёску и обернулась к домовому.

— Она эту старушку… того… устранила. Незаметно. А потом сняла с неё кожу.

Барихан перестал жевать семечку. Его глаза округлились.