– Я не специально, – смеется Доманский, а я разглядываю его травмированное лицо, склоняясь ближе. – Что? Думаешь, что мне не хватает еще одного синяка?

– Думаю, что это самая красивая наглая морда, которую я видела, – усмехаюсь и аккуратно касаюсь пухлых губ медленными поцелуями.

Дэн тяжело вздыхает, когда я отстраняюсь и снова ложусь ему на плечо.

– А еще я боюсь, что Диана никогда не примет меня. Что ты ей обо мне рассказывала, что она меня похоронила в своих мыслях?

– Я ничего о тебе не рассказывала, а на ее вопросы отвечала обтекаемо. – хмурюсь. – Когда она спрашивала, я рассказывала, что так бывает, что папы есть не у всех. У кого-то умирают, от кого-то уходят. И она, видимо, выбрала для себя наиболее удовлетворяющий вариант. Я не хотела ранить ее и рассказывать правду.

– Тогда подскажи: что мне делать? Как завоевать ее расположение?

– Ох, Доманский, – усмехаюсь. – Ты умеешь располагать к себе женщин. Диана – женщина, хоть и твоя дочь. Ну и, ко всему прочему, у нее твой характер. Кто, лучше тебя самого, может понять тебя?

– Я так понял, это был намек на то, что разгребаться мне придется самому? – вздыхает Дэн. – Ладно, спасибо, что не отказала.

– Я сделаю все, что в моих силах, – снова приподнимаюсь на локте. – Но насильно заставить Диану полюбить тебя у меня не получится. Однако, я обязательно ей расскажу правду. А дальше все зависит от тебя.

– Ты расскажешь ей о наших отношениях?

– А у нас прямо отношения? – усмехаюсь. – Я думала, мы просто… хорошо проводим время.

– Я тебя сейчас укушу, Злобина, – рычит Дэн сердито и прижимает меня к себе, а я смеюсь, уткнувшись лбом ему в грудь. Мне очень нравится доводить Доманского до белого каления и наблюдать, как страстно он потом доказывает свое превосходство. – Я кончаю в тебя, а ты думаешь, что это все не серьезно?

– Ну, ты же знаешь, что я на таблетках, – усмехаюсь, аккуратно поглаживая кровоподтек на ребрах.

– Не ты первая у меня, кто был на таблетках. И я все равно предохранялся дополнительно, чтобы потом не было сюрпризов.

– А я – другое? – мурлычу, прикрыв глаза. – Все же, столько лет прошло.

– Другое. Я тебя люблю. И Диана – невероятная. Если бы мы женились тогда, в юности, я уверен, что у нас было бы минимум два ребенка. А ты любишь меня?

Усмехаюсь и молчу.

Люблю ли я Доманского? Я так давно запретила себе любить его, что теперь боюсь сказать вслух о своих чувствах. Потому что сказать – значит, признать свою слабость и зависимость от человека, который однажды причинил боль. И, пусть в итоге оказалось, что он и сам пострадавшая сторона, но на клеточном уровне мое тело все еще реагирует на него, как на опасность. Нужно произнести всего одно слово, а горло будто сдавило тугим обручем.

– Жанна, – рычит Дэн и, несмотря на физическую боль, быстро разворачивается и подминает меня под себя, нависает сверху, такой огромный и мощный, что я задыхаюсь от возбуждения. – Я все чувствую. Но я хочу, чтобы ты мне сказала об этом.

– Скажу, если слезешь, – пищу, подвергаясь атаке поцелуями. – Тебе нельзя!

– Мне все можно, – усмехается он, устраиваясь у меня между ног и неторопливо входит в меня, плавно качнув бедрами.

– Дэн, – ахаю от тягучей истомы, разливающейся по телу, – ты после аварии.

– Похер, – морщится он явно от боли, но продолжает ласкать меня медленно и мучительно-нежно.

– Дэн, – стону, не в силах его оттолкнуть и пошевелиться, потому что не хочу делать еще больнее, а он немного ускоряется, – прекрати немеденно.

– Закончу, когда услышу ответ, – рычит он сквозь зубы.

– Люблю я тебя, сумасшедший, – сердито шепчу в ответ и тут же умоляюще ахаю от острого спазма.

– Повтори, я не услышал, – усмехается Доманский.

– Люблю, – стону.

– Не слышу, – довольно скалится Дэн, а я пытаюсь всем видом показать свое недовольство, но это трудно сделать, содрогаясь от волн оргазма.

– Гад, – слабо вскрикиваю и выгибаюсь под ним дугой. – Люблю!

Просыпаюсь от звонка будильника и быстро выключаю его, чтобы не разбудить Дэна. Аккуратно сползаю с его руки и сажусь на кровати. Доманский спит, широко раскинув руки, а его грудь мерно вздымается от спокойного дыхания.