Резко выдыхаю, разворачиваюсь к нему, чтобы сказать… что? Что я остаюсь? Что ухожу? Что ненавижу его?… Что люблю, но не могу простить?

Сказать я не успеваю.

Мир вдруг качается, стены плывут, и вместо слов изо рта вырывается только хриплый полустон-полухрип. В глазах темнеет, и последнее, что я вижу это искажённое ужасом лицо Каэлагрда, и то, как он бросается ко мне, забыв о собственных ранах.

— Миана!

А потом пустота.

Тишина. Темнота. И где-то далеко-далеко чей-то голос, зовущий меня по имени, но я не могу ответить. Я проваливаюсь в тягучую, липкую черноту, и мне кажется, что я лечу. Только не на спине дракона, как мне хотелось бы, а в пустоту, где нет ни дна, ни стен, ни обещаний, ни предательства.

Только холод. Много холода и одиночества. Они обступают меня словно густой туман, затягивают в себя. Я в них тону, пытаюсь выбраться, но ничего не получается…

Сквозь пелену я слышу голоса. Они доносятся будто из-под толстого слоя воды, глухо, обрывками, и каждый звук отдаётся в висках пульсирующей болью, когда я начинаю прислушиваться.

— Госпожа не приходит в себя уже вторые сутки, Повелитель. Боюсь, что её ребёнок…

— Я вас спрашивал о ребенке?! Спасайте её!

— Боюсь, что вам нужно будет выбирать, возможно черные маги смогут спасти ребенка, Повелитель

В ответ я слышу только рык Каэлгарда, который, кажется, сейчас разорвёт лекаря в клочья.

— Замолчи! Я не желаю слушать! Ты что, не понимаешь, что она моя избранная?

— Повелитель, вам самому нужно лечь, рана может снова открыться! вы на ногах уже два дня и две ночи!

— Тебя не должно это беспокоить! Сделай хоть что-нибудь. Если ты не выходишь её, мне всё равно не жить…

Этот голос я узнаю даже сквозь густую пелену тумана, который захватил мое тело и мой мозг. Грубый, срывающийся на рык, полный такой отчаянной злости, что становится страшно. Каэлгард. Он кричит на лекаря. И никогда раньше я не слышала, чтобы он так кричал, не на врагов, не на советников, а вот так, по-человечески, от бессилия.

Мне хочется сказать ему, чтобы он замолчал, что я просто устала, что мне нужно поспать, но язык не слушается. Губы сухие, горло пересохло, и единственное, что я могу, это слабо пошевелить пальцами.

— Она шевелится! — тут же раздаётся надо мной. — Миана? Ты меня слышишь?

Тёплая ладонь в тот же миг накрывает мою руку. Большая, горячая, чуть шершавая. Его рука. Я чувствую, как дрожат его пальцы. Мне становится не себе, от того, что Повелитель драконов дрожит, потому что я лежу с закрытыми глазами и не могу ответить.

«Не надо» — хочу сказать я. — «Ты же ранен. Иди к себе».

Но вместо этого с губ срывается только слабый выдох.

— Миана, — его голос вдруг становится совсем тихим, почти беззвучным. Я чувствую, как он наклоняется ниже, как его дыхание касается моей щеки. — Не смей умирать, слышишь? Я тебе не позволю. Ты нужна мне. Не для наследников, не для ритуалов. Мне. Просто мне. Я был такой идиот…

У меня нет сил отреагировать на его слова. Он замолкает, видимо, решив, что я не слышу. Но я всё слышу. Он всхлипывает. Совсем тихо, почти неслышно, но я слышу. И от этого внутри всё переворачивается. Горячие слёзы Каэлгарда падают на мою ладонь, которую он так и не выпускает из своих рук.

Когда я окончательно прихожу в себя, за окном уже не снег, а серая хмарь и …капель? Значит, я пролежала не меньше пары недель. Может, больше.

Комната та же. Покои Каэлгарда, я это понимаю по задернутым плотно тяжёлым шторам на окнах и по огромной кровати с балдахином. Выходит, что меня почему-то не отнесли в мою комнату, оставили здесь.

А ещё это значит, что повелитель спал со мной всё это время пока я была между жизнью и смертью. Но сейчас я не в силах думать об этом. Я просто озираюсь вокруг, стараясь проделать это незаметно. Прислушиваюсь и принюхиваюсь.

Пахнет травами, настоями какими-то и чуть-чуть — горьким дымом. Это его запах, я безошибочно чую его.

Каэлгард сидит в кресле у камина и дремлет. Он похудел, побледнел и как-то весь осунулся, словно он не спал всё это время. За мной смотрел.

Я долго гляжу на него, пока он не открывает глаза, дбудто почувствовав мой взгляд.

— Наконец-то! Ты пришла в себя, — говорит он хрипло, и это звучит не как вопрос, а как молитва, которую наконец услышали на небесах.

— Жива, — отвечаю я каким-то слабым, чужим надтреснутым голосом. Горло саднит то ли от кашля, то ли от долгого молчания.

Каэлгард подходит и садится на край кровати. Осторожно, будто боится спугнуть нечаянное счастье. Или вдруг понять, что всё это ему снится.