Лекарь заканчивает. Наложив свежую повязку, аккуратно завязывает узлы, собирает инструменты в кожаную сумку. Почтительно кланяется и уходит. Дверь за ним беззвучно закрывается.

Но атмосфера утра куда-то безвозвратно исчезает, словно вылетает за дверь вместе с лекарем.

Каэлгард медленно садится, поправляет рубаху. Смотрит на меня спокойно, без тепла, без той искры, что была ночью. Глаза золотые, но холодные, как утренний свет за окном. В них нет ни нежности, ни обещания. Только спокойная уверенность. Как будто всё уже решено.

— Что? — спрашивает он ровно, без интонации, заметив то, что я смотрю на него.

А я чувствую, как внутри медленно остывает тот тёплый огонёк, что только что зажёгся в душе.

Он даже не смотрит на меня. Не улыбается. просто встаёт с кровати и … уходит, начинает собираться куда-то, как будто ничего не было. Как будто я не сидела на нём верхом пять минут назад, не отвечала на его поцелуи дрожащими губами, не шептала ему «не пугай меня больше», не чувствовала, как его сердце бьётся под моей ладонью.

В дверь стучат, громче и настойчивее, чем лекарь несколькими минутами ранее.

— Господин! Доклад по ночному нападению! — слышится из-за двери зычный голос. — Разреши войти?

— Входи!

После чего входит командир стражи — высокий, в доспехах, лицо напряжённое, словно не спал всю ночь и не собирается. Но, как и лекарь, не обращает на меня никакого внимания, словно я не существую, сразу с порога начинает доклад

— Западное крыло сильно пострадало. И двое раненых у нас, кроме вас. Итого трое получается, у всех раненых следы тёмной магии, как лекарь сказал.

— Собери всех в большом зале. Я сейчас буду.

Командир слегка кланяется и уходит.

Каэлгард поворачивается ко мне, наконец-то смотрит на меня, попутно накидывает плащ на свои плечи, бросает мне:

— Я сегодня занят, — говорит он спокойно, без эмоций. — Осмотр, совет, нужно проверить и устранить повреждения. Разобраться, что происходит.

Дракон хмурит брови, и мне кажется, что он на самом деле знает, что происходит, но не хочет этого признавать, а тем более — открывать это знание мне.

Так что мне остается только кивнуть, ощущая, как предательски сжимается мое горло, не даёт нормально вдохнуть. Слова застревают, и я могу лишь молча наблюдать, как он уходит.

— А ночью приходи, — бросает мне, на миг оборачиваясь в дверях.

Дверь закрывается за Каэлгардом мягко, почти бесшумно, но мне всё равно кажется, что звук этот режет по нервам, как ножом. Словно что-то важное отрезали.

И я остаюсь в его покоях одна.

Сажусь в кровати и сижу, не двигаясь, смотрю туда, где он только что был. Туда, где на мгновение задержалась тень его плеча, тяжёлого плаща и привычной уверенности. А теперь там пусто. И пустота эта почему-то звучит громче крика, усиливая мое собственное ощущение, что я чужая здесь. Не понимаю, что происходит и как себя вести.

Слишком много всего приключилось со мной в последние дни, и у меня не было времени подумать, самое главное было — выжить. И вот я выжила, выжила благодаря Каэлгарду, но что теперь?

Сажусь на край постели, опираюсь ладонями о матрас. Ткань ещё хранит тепло. Нелепая мелочь, но от неё у меня сводит горло. Я бездумно прижимаю пальцы к простыне, будто это может вернуть его обратно или хотя бы объяснить то, что он не сказал. Только что этой ночью он смотрел на меня так, будто я для него что-то значу. А утром вёл себя так, будто я удобная часть интерьера, которую можно оставить в комнате, пока решаются дела.

«Я сегодня занят».

«А ночью приходи».

Слова звучат в голове снова и снова, как будто повторяющаяся дорожка на заезженной пластинке. И в них есть всё: и власть, и дистанция, и обещание, и приказ одновременно. Я пытаюсь ухватиться за логичное объяснение почему он так сказал. Из-за того, что он ранен, он — повелитель, и может приказывать, и на его замок напали, он обязан быть там, где решается вопрос безопасности. Я повторяю это себе, как заклинание несколько раз на разные лады, пока сердце не перестаёт дергаться от каждого воспоминания о его руках на моей талии, и о его губах, целующих меня.

Но горечь всё равно поднимается, горячая и упрямая.

Я встаю и начинаю ходить по комнате, будто движение поможет мне не думать. Туда-сюда, от камина к окну, от окна к столу. Дрова в камине потрескивают, огонь ровный, спокойный, домашний. Но почему-то напоминает мне о совсем другом огне, пылающем и беспощадном костре, в день, когда меня должны были казнить.

Я замираю посреди комнаты, снова переношусь в те минуты, когда Каэлгард произнёс на площади: «Я забираю ее», говорил про то, что я стану его женой.