Его губы едва заметно вздрагивают, будто он хочет улыбнуться, но сдерживается

— Миана…

Но я не хочу слышать от него ни извинений, ни оправданий, вообще ничего, так что я обрываю его:

— Молчи!

Он замолкает.

И от этого мне почему-то становится ещё больнее.

Я подхожу к кровати, откидываю край повязки и заставляю себя не смотреть ему в глаза. Рана действительно открылась. Не полностью, но достаточно, чтобы кровь снова сочилась по краям, смешиваясь с остатками мази.

— Ты пытался встать? — спрашиваю я.

Он кивает с таким важным видом, словно пообещал всем богам больше никогда мне не врать, и не врёт теперь:

— Да.

— Зачем? За мной?

Каэлгард не отвечает, но мне и не нужно, я и без его слов знаю ответ.

Я резко выдыхаю, беру чистую ткань из рук лекаря и прижимаю к ране сильнее, чем необходимо. Он морщится, но не издаёт ни звука.

— Терпи, — говорю я со всей злостью, на которую только сейчас способна. — Ты же повелитель. У вас, кажется, нет права на жалость.

Лекарь за моей спиной замирает. Каэлгард тоже. Эти слова ударяют точно туда, куда я целилась, и мне должно стать легче, но не становится. Только хуже.

— Я заслужил, — тихо говорит он.

— Не спорю.

Я обрабатываю рану, смываю кровь, снова чувствую под пальцами остатки чужого холода, но сейчас его меньше. Мой отвар и моя кровь действительно сделали своё дело. Значит, я могу помочь. Значит, должна помочь, даже если не хочу.

Хотя кому я вру? Хочу, хоть от этого внутри всё скручивается в тугой узел.

— Ты всё равно пришла, — произносит Каэлгард хрипло, будто ищет брешь в моей обороне, что я выстраиваю от его слов и взглядов.

— Не льсти себе, — отвечаю я, не глядя на него. — Я пришла не к тебе. Я пришла к пациенту.

— А если пациент это я?

— Тогда такому пациенту особенно стоит помалкивать!

Он тихо выдыхает, и я понимаю, что ему больно, поэтому смягчаю движение, хотя тут же злюсь на себя за эту слабость.

Лекарь подаёт мне новую повязку, и я работаю молча. Промываю. Прикладываю компресс. Завязываю. Всё правильно, всё спокойно, всё так, как надо. Только руки иногда предательски дрожат, и Каэлгард видит это.

Конечно, видит.

— Я не отдам тебя, — говорит он вдруг.

Я замираю, на глазах выступают предательские слёзы, которые я пытаюсь сморгнуть незаметно, часто моргая.

— Ты уже попытался, — укоряю его упрямо.

Он закрывает глаза, будто я ударила его, но находит в себе силы продолжать:

— Тогда я не знал тебя.

— А это должно всё исправить?

— Нет, — признаёт он. Ответ короткий и честный, и от этого мне становится нечем его добить.

— Я не знаю, можно ли такое прощать, Каэлгард. — Тоже стараюсь быть предельно честной. В груди будто шторм завывает, сметает всё на своём пути.

Дракон вздыхает:

— Я знаю.

Я удивлённо смотрю на него, но яд продолжает сочиться в голосе:

— И что же ты знаешь?

— Что нельзя требовать прощения за такое. Я не знаю простил бы я сам или нет.

После его слов наступает какая-то пронзительная тишина. Лекарь осторожно отходит к столу, делая вид, что сортирует пузырьки, хотя я прекрасно понимаю: он слышит каждое слово.

— Тогда чего ты хочешь? — спрашиваю я.

Каэлгард долго смотрит на меня, и впервые за всё время я не вижу в нём ни повелителя, ни дракона, который привык получать своё. Только усталого, раненого и виноватого мужчину, который не знает, как вымолить прощение, хоть и понимает, что не достоин его.

— Чтобы ты осталась жива, — говорит он. — Даже если ненавидишь меня и никогда не простишь.

У меня болезненно сжимается горло. Я не могу его ненавидеть после того, как он спас меня и был так добр и заботлив. И я всё-таки остаюсь рядом с ним. Во-первых, потому что я нужна ему, я лекарь и могу помочь. А во-вторых, потому что какая-то упрямая часть моего сердца не всё равно не может уйти, не может сделать вид, что мне всё равно.

Следующие несколько дней проходят так тихо, будто замок сам боится лишним звуком потревожить хрупкое равновесие, которое удерживается между мной и Каэлгардом. Мы словно попадаем с ним в какое-то безвременье, где ничего не происходит.

После нашего разговора всё меняется. Словно разбитая на осколки чашка, ее можно собрать, но прежней она уже не будет.

Вот и мы теперь не прежние.

И хоть я прихожу к нему каждое утро и каждый вечер. Меняю повязки, заставляю пить отвары, проверяю рану, почти насильно укладываю обратно в постель, когда этот невозможный дракон пытается подняться раньше времени, и даже спорю с лекарем о травах и мазях, когда мне кажется, что тот делает что-то недостаточно быстро или не так.