Я почти бегу по коридору, хотя не помню, как вообще оказалась за дверью его покоев, ноги сами несут меня прочь, пока в спину всё ещё летит его сорванный голос, зовущий меня по имени так, будто оно может остановить меня, вернуть, заставить снова сесть рядом и слушать дальше.

Но я не хочу слушать дальше.

Просто не могу!

В груди всё горит, только это не жар от его огня и не тот спасительное тепло, которое разливается по венам, когда он рядом. Это другой огонь. Злой, горький, жгучий, похожий на пламя того костра, к которому меня уже однажды подвели люди, до этого благодарившие меня за спасённых детей.

Я сворачиваю в первый попавшийся коридор, потом ещё в один, даже не пытаясь понять, куда иду. Стены расплываются перед глазами, факелы вытягиваются длинными желтыми полосами, воздух кажется слишком плотным, и мне хочется либо закричать, либо упасть на пол, либо вернуться и колотить по его груди кулаками, хотя он ранен, слаб и вообще едва жив.

И хуже всего то, что какая-то часть меня всё равно помнит именно это.

Что он ранен. Что ему больно.

Что, возможно, сейчас он попытался подняться за мной и снова разорвал себе рану.

— Ненавижу, — шепчу я, останавливаясь у окна и хватаясь за холодный каменный подоконник. — Ненавижу тебя, Каэлгард.

Но голос дрожит так жалко, что даже мне самой становится понятно, что это неправда. Или не вся правда.

Я ненавижу то, что он сделал. Ненавижу, что согласился. Ненавижу, что спасал меня не из благородства, а потому что я оказалась подходящей жертвой. Ненавижу, что рассказал слишком поздно, когда я уже успела поверить в его руки, в его голос, в его «моя жена», произнесённое перед всеми.

Но его самого я ненавидеть не могу. И это бесит сильнее всего.

Стою у окна долго, пока холод, идущий от подоконника кажется добирается уже до самого сердца, сковывая меня всю, а слёзы, которые я упрямо не хочу замечать, всё равно текут по щекам.

Внизу, во дворе, кто-то ведёт лошадь, стражники переговариваются у ворот, слуга несёт ведро с водой, и весь замок продолжает жить, будто мой мир только что не разбился на мелкие кусочки и не разлетелся в разные стороны, как и моё сердце.

— Госпожа? — раздаётся за спиной.

Я вздрагиваю так резко, что едва не теряю равновесие. Оборачиваюсь и вижу лекаря. Он стоит в паре шагов от меня, тяжело дышит, будто только что пробежал пол-замка, но всё равно держится прямо и слегка отстранённо, как человек, привыкший приносить плохие новости.

— Что? — спрашиваю я слишком резко, готовая разрыдаться от любого намёка, что я не права и что не надо было убегать.

Он на мгновение опускает взгляд, потом снова смотрит на меня, но произносит совсем не то, что я ожидала:

— Повелителю стало хуже.

Эти слова пробивают меня насквозь, и весь мой гнев затухает, как пламя, на которое плеснули ледяной водой.

— Что?

— Рана открылась, — говорит он тихо и вздыхает. — Он попытался подняться и догнать вас.

Я закрываю глаза.

Конечно.

Разумеется.

Упрямый, несносный, невозможный дракон.

— И что вы от меня хотите?

Лекарь молчит несколько секунд, и это молчание звучит почти как укор, которого я так боялась.

— Он не подпускает никого, — наконец произносит он. — Но вас, возможно, подпустит.

Я горько усмехаюсь:

— Как удобно.

— Госпожа…

— Что «госпожа»?! — Обрываю я и тут же понимаю, что срываю злость на ни в чем неповинном человеке: — Простите. Я… я не должна на вас кричать.

Лекарь смотрит на меня внимательнее, и в его глазах впервые появляется не только почтение или осторожность, но и что-то человеческое. Наверное, жалость?

— Вы не обязаны его прощать, — говорит он неожиданно. — Но сейчас ему нужна помощь.

Эта фраза добивает меня окончательно. Потому что это правда.

Я могу злиться, могу не прощать, могу ненавидеть его решение, его ложь, его сделку с тёмными магами, но я не могу стоять здесь и ждать, пока он умрёт, потому что я слишком гордая и мне больно от его поступка.

— Хорошо, — говорю я.

Лекарь сразу разворачивается, и я иду за ним, чувствуя, как с каждым шагом внутри меня снова собирается та холодная, рабочая собранность, которая всегда приходила, когда рядом был больной.

Каэлгард лежит на кровати, но при моём появлении сразу открывает глаза.

Он бледнее, чем был. Слишком бледный для того, в чьих жилах должен течь огонь. Повязка на боку снова потемнела, а пальцы правой сжаты в кулаки до белизны и без того бледной кожи.

— Зачем ты позвал меня? — спрашиваю я с порога чужим голосом

Он смотрит на меня долго, и в его глазах столько боли, что я готова отвернуться, не вынеся её.

— Я не звал!

— Конечно, — киваю я и подхожу ближе. — Ты ведь у нас гордый умирающий дракон. Это лекарь позвал.