Снаружи было темно. Костёр у дома почти догорел, только красные угли ещё дышали слабым жаром. И у самой кромки света, чуть в стороне, я сразу увидела его.

Рейгард стоял, опираясь на трость.

Высокий. Сильный даже сейчас с этой тростью. Плечи широкие, спина прямая, хотя я знала, чего ему стоит просто удерживать себя на ногах. Он стоял ко мне боком и смотрел в темноту леса, будто пытался разглядеть там ответы.

Я не подошла сразу.

Остановилась у двери, вглядываясь в него. На душе вдруг стало тесно, словно что-то сжалось внутри и не давало сделать шаг вперёд. Всё это время я держала дистанцию между нами. Что-то не давало мне возможности переступить через себя, сделать этот последний шаг, сократить расстояние, которое мы сами же между собой выстроили. Да, всё уже было давно обговорено, многое сказано вслух, и казалось, что больше не осталось скрытого, но… это нечто всё равно мешало нам, висело между нами невидимой стеной, тонкой, почти прозрачной, но от этого не менее прочной.

— Ты почему не спишь? — тихо спросила я.

Он обернулся не сразу.

Посмотрел на меня, и даже в темноте я увидела, каким уставшим было его лицо, как глубоко лежат тени под глазами.

— А ты? — вместо ответа спросил он.

Я пожала плечами и подошла ближе. Остановилась рядом, но не слишком близко, оставляя между нами то самое расстояние, к которому мы оба уже привыкли и которое оба ненавидели.

— Не спится.

Он хмыкнул.

— Мне тоже.

Некоторое время мы просто стояли молча. Я смотрела перед собой, он — чуть в сторону. Ночной воздух был прохладным, свежим, пах травой, влажной землёй и едва уловимо — дымом. От Рейгарда тянуло лекарствами, чистой тканью и им самим. И я слишком остро чувствовала это.

Потом Рейгард медленно, осторожно перевёл вес на трость, будто устраивался удобнее, и произнес:

— Просить прощения легче, чем жить с тем, что я сделал.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Рейгард… мы уже все обсудили…

— Нет. Дай сказать, — тихо, но твёрдо перебил он.

Я замерла. Он повернул ко мне голову.

— Я был с другой женщиной, пока ты была моей женой. Как бы я это ни называл тогда, как бы ни оправдывал себя свободой, злостью, обидой, навязанным браком, это всё равно была измена. Подлость. И я знаю, что ранил тебя этим так, как, может быть, не ранил бы даже ударом клинка.

У меня перехватило дыхание.

Я столько раз мысленно прокручивала этот разговор. Столько раз представляла, что скажу ему, если он когда-нибудь заговорит об этом прямо. Но сейчас, когда он действительно стоял передо мной и произносил это вслух, все заготовленные слова куда-то исчезли.

— Я не буду врать тебе, Бель, — продолжил он. — Не стану говорить, что тогда любил тебя, просто не понимал этого. Нет. Я был слеп. Глуп. Ослеплён своей обидой, своей жаждой выбрать не тебя, а хоть что угодно, лишь бы не то, что мне навязали. Я сделал из тебя символ своей несвободы и сам в это поверил. А ты всё это время была живым человеком. Моей женой. Матерью моих детей. Моей истинной. И я… не захотел это увидеть.

Он сглотнул.

— И за это я у тебя прошу прощения.

Сердце стукнуло так тяжело, что мне захотелось схватиться рукой за грудь.