Он молчал. Я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по плечам, обнажённым в лёгком сарафане. Он смотрел, как будто не мог не смотреть. Но при этом был абсолютно внешне холоден. Ни одной эмоции. Ни вспышки в глазах. Ни тени сожаления.

Вершинин чуть наклонился ко мне, его голос стал ниже, почти интимный, но с той холодной отстранённостью, от которой сжималось сердце:

— А чего ты ожидала, Оля?

Моё имя из его уст звучало опасно нежно. Я прищурилась, натянуто улыбнулась:

— Наверное, не того, чтобы оказаться между строк светских новостей. "Тайная глава в жизни будущего жениха". Хотя нет… ты прав. Глупо было ожидать большего.

Он резко вдохнул, будто мои слова задели. И всё же остался внешне спокойным.

— Мы с тобой... Это было не о том, — тихо сказал он.

Я рассмеялась. Горько. Слишком громко для светской гостиной, но сейчас мне было плевать.

— Да, конечно. Просто… ошибка?

Я повернулась к нему всем телом, встала ближе, будто бросая вызов. На его лице чуть дрогнула скула — он не ожидал.

— У тебя ведь всё просто. Ты — из мира, где чувства подают в бокале, строго по протоколу. А я? Я из тех, кто мечтает не по рангу, да?

— Перестань, — его голос стал резче, в глазах что-то вспыхнуло.

— А что такое? — я вскинула брови. — Попала в яблочко?

Он замолчал, сжал челюсть, явно сдерживаясь. Его рука дернулась — будто хотел прикоснуться, но передумал.

—Есть... вещи, которые ты не понимаешь. Пока не понимаешь, — сказал он, глядя в сторону, будто пытался сбросить с себя мой взгляд.

Я сжала бокал, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Какие именно вещи я не понимаю? — спросила я медленно, глядя прямо в его глаза. — Объясни.

Он выдержал паузу. Лицо снова стало каменным. Голос — ровным, отточенным, почти безжизненным:

— Такие, что ты не моего круга.

Как удар в живот. Просто — хладнокровно.

Я рассмеялась. Тихо, нервно.

— Прекрасно. Простолюдинка, да? Игрушка на вечер?

Он ничего не ответил. Только смотрел. Слишком спокойно, будто уже пожалел, что заговорил. Его молчание било сильнее слов.

Я шагнула ближе, почти вплотную:

— Ты мог хотя бы не лгать тогда. Хотя бы не смотреть так, будто я что-то значу. Хотя бы не целовать меня так, как будто это был не просто секс на прощание.

Он сжал губы. Я увидела, как дрогнуло его дыхание.

— Это не должно было случиться, — выдохнул он. — Ни для тебя. Ни для меня.

— А когда ты был во мне, тебе было плевать, какого я круга? — прошептала я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Или тогда я подходила?

— Тогда, — тихо сказал он, почти беззвучно, — я не думал ни о круге, ни о чёртовом статусе.

Он смотрел на меня пристально, как будто пытался выжечь то, что говорил сам себе не чувствовать.

— Я думал только о тебе.

На миг он шагнул ближе. Лишь на полшага. Но я почувствовала его так остро, будто между нами снова не было воздуха.

— Но ... — продолжил он, уже жёстче, отступая внутрь своей стены. — Мир не подстраивается под желания.

И ушёл, не оборачиваясь.

Утро выдалось по-испански щедрым на солнце — мягкие лучи скользили по белоснежной скатерти, на которой уже стояли чашки с кофе, корзинка с круассанами, тарелки с хамоном и фруктами. Терраса заливалась светом, а лёгкий ветер приносил запах моря и чего-то тёплого, масляно-апельсинового.

Я сидела с чашкой крепкого кофе, стараясь не смотреть в ту сторону, где сидел Вершинин. Он тоже не смотрел в мою. Или делал вид, что не смотрит. Марк оживлённо что-то рассказывал, Марина кивала, а Демковский жевал кусочек манго и щурился от солнца.

На лужайке перед домом появилась Алисия — в коротенькой юбке, которая скорее напоминала широкий ремень, и обтягивающем топе. На её голове были солнцезащитные очки, волосы сияли медным отливом, а на лице — привычная испанская дерзость.

— Алисия! — выдал Демковский, чуть приподняв брови. — Ты планируешь выйти в таком виде в люди?

Алисия закатила глаза и театрально чмокнула в воздух.

— Дядя Даня, — протянула она с нажимом на слове «дядя», — ты слишком стар, чтобы понимать современную моду. Такие, как ты, давно сидят в галстуках и рассуждают о курсе евро. Меня это не касается.

— Перестань называть меня дядей, мне всего 32, дорогуша. — пробормотал Демковский и налил себе виски.

— Тогда перестань меня учить жизни, — усмехнулась она, — я не школьница, которую ты можешь ставить в угол.

— Ты посмотри какая наглость, — цокнул языком Демковский.

Он посмотрел на неё — уже без насмешки, без усталости, но с лёгкой… настороженностью. Она была молода, но в её взгляде сквозила та самая энергия, от которой сложно отмахнуться. Она была дерзкой, острой, красивой — и, судя по всему, прекрасно знала, как этим пользоваться.