Наверное, брошенный ребенок внутри меня сейчас плачет, свернувшись калачиком, и ему очень обидно, что родная мать способна для него на поступок только, когда её припрут к стенке.

Догадываюсь, что и Вику она допустила в мою жизнь только потому, что это был удобный вариант — милая и добрая девочка, которая не мешалась под ногами. Это Нина настаивала, чтобы Вика не работала, потому что боялась женской конкуренции. Но не за мою любовь, а за мою энергию и помощь.

— Что ты хочешь от меня? — Я слышу в её голосе искреннее недоумение. — Да, я люблю комфорт, я хочу жить так, как привыкла. Кто может упрекнуть меня в том, что я не хочу жертвовать привычным образом жизни?

Я тяжело вздыхаю и прячу раздражение глубоко внутри себя. Как бы то не было, она моя мать, хоть мы разговариваем с ней на разных языках. У неё есть своя правда, она в неё верит. Потому что её просто не научили другой…

— Знаешь, я здесь очень много думал, — мой голос тихий и сухой, как оберточная бумага. — Я прощаю тебя за твою нелюбовь. Наверное, у тебя было чувство долга и вины, но безусловной любви, в которой нуждается ребенок в тебе не было. Ты ждала розового пупса, а получилось непослушное чудовище. Наверное, я должен был ходить по струночке и говорить по-французски, чтобы ты меня приняла. Но я этого не умел. А потом я стал взрослым, и продолжал добиваться твоей любви, но уже другими методами. Но, наверное, было уже поздно. Взрослого человека полюбить ещё сложнее, чем маленького ребёнка.

— Я непростая, ты же знаешь. — Нина обнимает себя за плечи, подходит и с тихой печалью вглядывается в мои глаза. — Мне иногда даже с собой некомфортно, не то, что с другими.

— Да, знаю, — понимающе киваю. — Наверное, ты не виновата. Ты же не родилась такой… Явно была доброй девочкой, рисовала принцесс в красивых платьях. Ты же любила рисовать? Наверное, у тебя был котёнок и любимая кукла. Почему ты никогда не рассказывала о детстве?

Нина молча слушает, и по ее лицу пробегает тень.

— Что с тобой сделали взрослые, мама? Где мои бабушка и дедушка? Почему я о них никогда ничего не слышал?

Нина прячет прикрывает глаза ладонью:

— Не надо об этом…

— И все же. Я имею право знать.

— Их нет очень давно, — еле шепчет она. — У меня не было котёнка, и куклы тоже. И рисовала я огрызком карандаша на полях газеты. А потом воспитательница Елена Леонидовна подарила мне блокнот и фломастеры — мои личные, не общие. И это было настоящее чудо. Я росла в детском доме, Глеб. Вот и вся правда. А моя мама, — всхлипывает, — отдала меня туда… Сначала временно, потом я там так и осталась. Я ей мешала. Глеб, я не хочу об этом! Это очень больно.

Упираюсь затылком в подушку и до боли закусываю щеку. Почему-то я так и знал! Чувствовал, что это всё не просто так. Подсознательно восхищался ей, потому что чуял, какой силой таланта и неимоверных усилий она поднялась. А Нина не просто поднялась, она взлетела над той средой, куда забросило её право рождения. А вот на душевную тонкость сил уже не хватило, да она и не выжила бы на доброте и благородстве.

— Надо же. А я не дал замкнуться кругу? — Ухмыляюсь. — Тем, что не отказался от Сашки.

Нина вздыхает в ответ.

— Прости меня, Глеб!

Она встает и молча направляется к двери. Но в последний момент останавливается и смотрит на меня через плечо.

— Я люблю тебя, сын.

Смахнув слезу с щеки улыбается уголком рта и выходит за дверь.

Внутри меня что-то настороженно и недоверчиво вздрагивает. Неужели, достучался?

Думаю, у неё все-таки есть сердце. Только много лет назад она спрятала его под толстую корку льда, чтобы не терпеть боль от предательства. И я мог стать таким же. Бессердечным эгоистом, повернутым на своей персоне. Но я встретил Вику, она отогрела меня, не дала льду прорасти во мне.

А вот Нине не посчастливилось. Может быть и её ледяную броню можно растопить, только я пока не знаю, как.

— Сашку может выгонишь из кабинета, чтоб не мешался? — Мария хмурится, сверля спину врача УЗИ взглядом. Сердится, что та сама не догадалась попросить мальчика подождать за дверью.

— Не переживайте, я не против. — Доброжелательно откликается доктор, встряхивая в руках пузырек с гелем. — Если вашему внуку интересно посмотреть на братика или сестричку, пусть остается.

— А? Что? — Мария подпрыгивает на стуле.

— На сестричку, — громко уточняю я, пряча улыбку. Прошу жестом, чтобы Мария нагнулась ко мне и тихонько добавляю. — Врач думает, что мы семья, а вы — моя мама.

— А? Ну ладно тогда… — Мария жуёт губами и добавляет смущенно. — Сашку выгони, не надо ему здесь. Мальчик же…

— Не переживайте, через живот будут смотреть. Я даже джинсы снимать не стану.

— Да? — округляет глаза, как большая сова. — Ну тогда, конечно.