— Светк, ты будешь швы обрабатывать или на его задницу пялиться?
— Ой, будто я тут задниц не видела. И получше лежали…
— Таких точно не видела! Тут даже не просто задница, а полная Ж..! Прикинь, с любовницей разбился. Влип, парень, по полной…
Посторонние голоса выдергивают меня из полузабытья. Издаю слабый стон, хотя ничего не чувствую. Медсестры, наверное, льют на меня литры спирта, но мне не щиплет, не печет. Просто никак.
Я стону, чтобы они понимали, что я все слышу. Я не хочу, чтобы меня обсуждали так, будто меня нет.
Хотя, разве я есть?
— Переворачивай давай, придержу немного. Вот здесь еще осталось…
— Слушай, Машк, хорошенький вроде.
Медсестра с рыжим пергидролем, который выбивается из-под шапочки, всматривается в моё лицо.
— Ну да, ничо такой. Жаль, что инвалидом останется.
— Да ладно тебе, у них там все шевелится, это я точно знаю. Вон в десятой палате старичок парализованный лежит, как начинаешь обмывать, так у него там…
— Заткнитесь уже, — хриплю я полузадушенный. Голова зажата подмышкой, и я чувствую себя великовозрастным младенцем.
— Ишь ты, ещё и болтает.
Шея освобождается из захвата и меня укладывают на спину.
Надо мной теперь два лица. Одно принадлежит той самой, пергидрольной — недовольное, с поджатыми губами. Второе — полное и улыбчивое.
Вот такую картину я теперь буду видеть изо дня в день. Лица будут меняться, но я буду лежать, смотреть на них и слушать их разговоры. Они даже не стесняются меня обсуждать, да и не чувствую я себя человеком.
Я теперь для всех безэмоциональный кусок мяса — без души, без сердца и почти без тела. И они правы. Мне жопа!
— Мария, Светлана, оставьте нас с пациентом. — В реанимацию входит доктор, тот самый, что вытащил меня зачем-то с того света, Илья Сергеевич.
Медсестры подхватывают бинты с тампонами, и гуськом торопливо выходят.
— Как чувствуете себя?
— А ты как думаешь? — отворачиваюсь к стене.
— Не надо хамить, Глеб. Шансы есть всегда, а в вашем случае они очень неплохи.
— Почему я не сдох?
— Значит, не надо было… Представь, если бы ты сдох при таких скользких обстоятельствах, что было бы с ней? — он переходит на «ты» и это звучит так доверительно, что я поворачиваюсь к нему. Илья Сергеевич смотрит на меня и не моргает. — Глеб, может быть ты выжил, чтобы заслужить прощение?
Я некоторое время молчу, собираюсь с мыслями. Да, если бы я погиб, было бы хуже. Уже никто и никогда не рассказал бы ей правды о том, что случилось вчера, а ещё много лет назад… И даже мой ребенок проклинал бы память обо мне.
— Она беременна, — хриплю я.
— Тем более. Есть смысл жить и бороться.
— А я… Я — просто трусливое говно. Потому что не рассказал все раньше. А сейчас может быть уже поздно.
— Ты не узнаешь, если не попробуешь. А вот с эпитетом про трусливое говно согласен. Мужчина никогда не бросил бы такую женщину в одиночку разгребать всю ту кашу, которую он заварил.
14. "Берегите себя!"
— Благодарю, быстро вы… — врач держит объёмный пакет с лекарствами. — На сегодня хватит.
— Как на сегодня? — Икаю от удивления. — Я думала…
— Я предупреждал, что лечение дорогостоящее, — Илья Сергеевич мнётся. — Виктория, я понимаю, что вам сейчас непросто. Если возникают сложности с финансами, вы дайте знать.
— Нет, что вы. Никаких сложностей, — говорю, прикидывая в голове, на сколько таких лекарственных доставок хватит денег Нины. — У Глеба обеспеченная семья. И бизнес… Простите, я побежала. Мне ещё нужно к ним офис съездить.
— Пожалуйста, берегите себя, — эту фразу Илья Сергеевич говорит уже в мою спину.
— Виктория, ну как же так! Ведь несчастье-то какое… — секретарша Людочка, размазывая слезы, несётся ко мне через холл. — Уже ждут вас.
Я смотрю, как колышется её объёмная грудь в декольте, и за горло хватает ревность. Может Глеб и с Людочкой развлекался? Может у неё тоже есть от него ребенок или несколько? Как оказалось, я вообще ничего не знаю о своём муже.
Усилием воли душу в себе приступ ревнивой паранойи — ещё не хватало всех подозревать в связях с моим мужем. Практически бывшим.
— Мне так жаль, — выдыхает Людочка. — Как мы будем теперь — не знаю. Он один здесь с мозгами. Свечку поставлю, чтобы он скорее на работу выходил, — тихонько крестится. — Ой, развалят они все…
Слабо ей улыбаюсь, выныривая из тёмных мыслей. Людочка явно не принимала участие в шабашах, если они и были.
Под Людочкины жалобы мы заходим в лифт, и там она обращает внимание на моё молчание и бледность.
— Виктория, нехорошо вам? Поберегите себя, нельзя так!
И что они все заладили про одно и то же. Я бы с радостью скинула эту ношу, но на кого?