— Подскажите, — обращаюсь к той самой суровой женщине за стойкой, — мне звонили из больницы. Говорят, что Глеб Орлов у вас. Я жена, — добавляю затем и в доказательство зачем-то сую ей в лицо правую руку с кольцом.

Она покидает свой наблюдательный пост и плюхается на рабочее место за компьютером, успев осуждающе посмотреть на мои оголенные плечи. И я невольно стараюсь повыше подтянуть лиф вечернего платья, неуместного здесь.

— Сейчас, минуточку… — цедит женщина. И не торопясь одним пальцем набирает фамилию. Жует губы, изучая информацию на экране.

Господи, как же долго! Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь сдержать раздражение и не торопить ее.

Наконец, видимо, решив, что с полуголой девицы, отвлекающей её от важных дел, достаточно мучений, она бросает на меня тяжелый взгляд.

Почему-то от этого взгляда меня пробирает ледяная дрожь. Напрягаюсь в ожидании…

— Орлов поступал, к операции готовят его. — Я ожидаю услышать что-то подобное, только поэтому не падаю в обморок. — Тяжелое состояние, завтра узнавайте, как операция прошла.

— Подождите. Это другой Орлов, какая-то ошибка произошла… Это не мой муж, понимаете?

Я чуть ли не засовываю голову к ней в окошко. Будто через отверстие в оргстекле смогу доказать, что у них в системе что-то сломалось, и сейчас мне пытаются выдать за моего мужа какого-то бедолагу-байкера Орлова, разбившегося со своей подружкой на мотоцикле.

— Девушка-а-а, — тянет она, — ну вам же русским языком говорят. Орлов… — грузно перевалившись она заглядывает в монитор коллеги. — Орлов Глеб Николаевич, 30 лет. Не ваш что ли?

— Мой, — лепечу, прижав руки к груди, — то есть не мой… Мой муж не ездит на мотоциклах.

— Нет, Маш, ты слышала… — взрывается возмущением администратор, обращаясь к рядом сидящей коллеге. — Будто мы тут сидим, в носу ковыряемся и на людей наговариваем. Не ездит он у нее… Ездит и ещё как ездит!

— Не переживайте, — сочувственно вмешивается её соседка. — Вы пройдите к администратору, заберите его вещи, ключи и документы. Если не ваш, выясните. По коридору и налево.

Разворачиваюсь и несусь вперёд, не разбирая дороги. Грозная медсестра кричит мне вслед что-то про бахилы, но мне не до этого.

Запутавшись в переходах больницы, в панике сворачиваю не туда. Мечусь, как заяц, пытаясь найти нужную мне дверь.

— Простите, где можно забрать вещи больного? — Бросаюсь к первому попавшемуся мужчине в белом халате.

— Налево, потом по узкому коридору проходите, — начинает рассказывать он мне, и тут же отвлекшись, начинает кричать на кого-то за моей спиной. — Куда вы везёте пациента? К лифту и в операционную, вам было сказано, а вы его по всей больнице катаете!

Развернувшись, он уходит, на ходу ругаясь на то, что понабрали интернов без мозгов.

Я инстинктивно оборачиваюсь, чтобы увидеть источник его раздражения и обмираю.

Мимо меня проплывает искорёженное кровавыми царапинами и гематомами, лицо Глеба.

Мимо меня проплывает бледное, искорёженное кровавыми царапинами и гематомами, лицо Глеба.

Это дурной сон. Просто кошмар. Галлюцинация.

И, как в самых ужасных сновидениях, я не могу двинуться с места. Нет сил, чтобы отвернуться или броситься к нему. Так и стою деревянным истуканом, уставившись немигающим взглядом, и хватаю ртом воздух.

На чугунных ногах, с трудом делаю шаг, потом другой. Наконец, сделав глубокий вдох, бросаюсь к мужу. Хватаюсь за каталку, склоняюсь над ним.

Всхлипнув, до боли закусываю нижнюю губу. С трудом сдерживаюсь, чтобы не взвыть волчонком.

Черты лица те же, но мой был таким красивым и жизнерадостным, а этот…

Какая-то важная мысль зудит в сознании, мелькает и тут же пропадает.

Сейчас я не хочу думать о том, что он был с женщиной, на байке. Какая разница, с кем он был, на чем ехал и куда. Ему же больно сейчас! Так больно…

— Глеб, Глебушка… Ты меня слышишь? — Боюсь прикоснуться к его лицу, оно все покрыто ссадинами. Нахожу его руку под простыней и сжимаю её.

Интерны смущенно переминаются, не решаясь отогнать меня.

Глеб открывает глаза, и я невольно отшатываюсь, будто меня толкнули в грудь. Так пугают меня тёмные и глубокие зрачки, затягивающие, как черные дыры.

Где прежние золотистые искорки моего Глеба? Это глаза много пожившего человека, страдающие и несчастные.

— Прости… — шепчет он запекшимися губами. Легонько шевелит ладошкой.

Звуки его голоса — знакомого, но какого-то не такого, бьют по нервным окончаниям, заставляют зажмуриться в ужасе.

— Глеб… — шепчу онемевшими губами. — Как же так?

Рискую дотронуться до его правой брови. Она кажется мне единственным целым местом на лице.