В голове вспыхивают обрывки видений из прошлого. Наша квартира, бледное лицо Глеба, вдавленное в подушку, и его тихий голос. Он просит, чтобы я не убирала руку с его разгоряченного лба, а я с ужасом смотрю на градусник и хочу вызвать скорую. Но Глеб шутит, что его спасут только мои эклеры. И я замешиваю тесто в кастрюльке, сидя на краешке его дивана. Потому что он не отпускает меня и утверждает, что без меня погибнет…

Крепко жмурюсь, чтобы прогнать тёплые воспоминания. Это все было ложью!

Встаю со стула, прижав сумочку к груди, как щит. Хочу отгородиться от всего, что напоминает мне о прошлом. От всего, что причиняет боль.

— Вы можете обсудить состояние пациента с его матерью. А Орлову передайте, пусть смотрит на соседку по реанимационной палате. Думаю, им есть что обсудить. Технику безопасного вождения, например…

— Вы про Агамову? — Вопрос звучит так, будто вчера мой муж катался с группой поддержки футбольного клуба и мне сейчас нужно назвать одну из сорока чирлидерш.

— Конечно, про кого еще?

Илья Сергеевич складывает руки в замок и жуёт губами.

Тусклым голосом сообщает:

— Дарья Агамова погибла.

— Дарьи Агамовой больше нет.

Хватаюсь за горло, чтобы не охнуть от неожиданности.

Где-то на подкорке свербит подленькое «так ей и надо!». Но усилием воли прикусываю язык, чтобы не ляпнуть язвительную гадость, за которую потом будет стыдно.

Врач, пряча взгляд, продолжает:

— Родственников, к сожалению, так и не смогли найти. Если у мужа что-нибудь узнаете, сообщите, пожалуйста.

— Спросите у него сами, — мои слова падают, как тяжёлые камни. — Мне не о чем с ним говорить.

Врач вздыхает:

— Орлов ни с кем не разговаривает. Лежит и смотрит в стену. — Илья Сергеевич снимает очки и устало потирает переносицу. — Виктория, его состояние вызывает у меня опасения. И нам нужно это обсудить… Вы хотите узнать подробности?

Я сижу на краешке стула, крепко зажав ладошки между коленок. Хотя с большим удовольствием я бы зажала уши.

Потому что боюсь услышать нечто такое, что заставит меня чувствовать и сопереживать. Боюсь, что в моей наскоро сооружённой броне есть точка напряжения, как у стекла. Ткнуть туда иголкой, и все рассыплется.

Один угол жалости к чужой боли, и моё равнодушие пойдёт трещинами. Отпадёт, как сухая корка, обнажая сердце.

Молча мотаю головой из стороны в сторону.

Илья Сергеевич молчит. Вздохнув протягивает листочек:

— Виктория, вот список медикаментов, которые требуются пациенту. Они нужны прямо сегодня. Пожалуйста, сами или через других родственников…

Смотрю на листочек, исписанный мелким убористым почерком и не хочу притрагиваться к нему. Если я возьму список лекарств, то подпишу себе приговор.

Я выхолащивала у себя всю жалость, ненависть, злость и какую-либо ответственность. Я больше не хочу чувствовать себя женой Глеба.

Я — посторонний человек. До диагнозов господина Орлова и его лекарств мне нет никакого дела.

Одним движением отодвигаю листочек от себя.

Илья Сергеевич хмыкает и бросает на меня внимательный взгляд. Как у всех близоруких людей его глаза без очков кажутся по-детски беззащитными и искренними.

— Понимаю, обидно, — слегка покачивает головой. — Ситуация неоднозначная. Только боль, Витория, это моя работа. И я вам точно могу сказать, если вам больно, значит есть надежда. Потому что Дарье Агамовой сейчас не больно, а вот вам и вашему мужу — очень. Помогите ему, и вам самой станет легче.

— А вы сами, что бы делали в моём случае?

— Я бы? — снова водружает очки на нос. — Я бы помог, чтобы не чувствовать себя гадко. К тому же самое страшное наказание — унижение противника благородством. Попробуйте, рекомендую — отличный метод. К тому же ближайшие два-три месяца, вы мужа можете и не видеть. — Вновь подвигает листочек с лекарствами ко мне. — Просто поучаствуйте хотя бы таким образом…

— Не увижу, два-три месяца… Почему? — растеряно слабым эхом дублирую слова врача. Сама не знаю, зачем я это спрашиваю.

— У Глеба Орлова серьёзные травмы. Ему нужен больничный уход, физиотерапия. И вот ещё, пока не забыл, найдите хорошее кресло.

— Кресло?

— Да, у него поперечное поражение спинного мозга на уровне грудных позвонков. Переферический паралич…

— Паралич? — Прижимаю руки к груди. — Что это значит?

В ушах звенит, поэтому мне кажется, что я ослышалась. В своей жизни я видела только одного парализованного человека — это была моя прабабушка. Она лежала, как пластмассовый манекен, и только в глазах её теплилась жизнь.

То, что Глеб — пусть негодяй, обманщик и предатель, но живой и полный сил мужчина, может оказаться в таком состоянии, сейчас кажется мне выдумкой, дурацким преувеличением.