Поле смерти Гарика я была у него всего несколько раз.

На таких лошадиных дозах успокоительных, что даже не помню, что делала и что говорила.

Сегодня я намеренно не выпиваю даже валерьянку.

И не покупаю цветы.

Только стаканчик его любимого американо из «Старбакс», на котором барриста, переспросив имя, написал: «Все будет хорошо, Гарик!» Может, для кого-то это покажется кощунственным, а мне приносит облегчение.

У моего Гарика большой камень черного мрамора — ничего лишнего, просто камень, силуэтом похожий на человека, который вырывается из плена. Лисина хотела какую-то пафосную громадину, но я каким-то образом настояла на своем.

Каждый новый шаг дается мне с трудом.

Буквально через силу, хотя еще несколько минут назад была уверена, что мне хватит сил пережить все это еще раз. А сейчас, когда присаживаюсь около холодного камня и разгребаю ладонью снег, имя и цифры становятся убийственно реальными.

Ему было так… мало лет.

— Привет, родной, — у меня ужасно трясутся пальцы, когда ставлю стаканчика на плиту. — Извини, что долго не приходила.

Камень под пальцами абсолютно мертвый.

Я глажу его дрожащими ледяными пальцами и несколько раз безуспешно пытаюсь начать разговор. Очень тяжело говорить, когда душа и сердце хочет, чтобы именно этот человек — единственный на всем белом свете, тебе ответил. Хотеть… и знать, что именно он уже никогда не ответить.

Я стряхиваю с крышки кофейного стаканчика редкие снежинки и зачем-то пододвигаю ее дальше вверх, чтобы она закрыла хотя бы последнюю цифру в ужасной дате.

— Холодно сегодня, — говорю стылыми губами, и все-таки улыбаюсь. — Зима такая ужасная в этом году. То снег, то дожди, представляешь? Лисица толком не может выучиться лепить снеговика.

Это нервный разговор.

Конечно, Даше еще очень рано до осознанной лепки всего, не то, что снега.

— Помнишь, в прошлом году нас замело в октябре?

Я глажу холодный камень, мысленно уговаривая его ответить. Хотя бы… стать чуточку теплее. Мечтательница во мне отчаянно хочет верить в чудо. Пусть, это эгоистично, но, если в мире существует необъяснимое, почему бы ему не случится прямо сейчас?

Ничего. Только где-то очень далеко каркает ворона.

— А ты говорил, что нужно возвращаться в Париж, потому что там дожди и плюсовая температура. — Я всхлипываю и роняю нос в меховой воротник, потому что Гарик взял с меня обещание не плакать. Конечно, я выплакала по нему океан боли, но рядом с ним всегда улыбалась и всегда говорила в будущем времени. Так нам обоим было легче не считать дни. — Прости, что мы не смогли.

Я присаживаюсь на край камня, достаю конверт с надписью «Последнее» и понимаю, что не хочу его открывать. Отчаянно цепляюсь за этот его последний голос из прошлого. Вчера, когда я ничего не знала о существовании письма, мне казалось, что боль навсегда останется со мной, потому что мы с Гариком так и не попрощались. И в глубине души держалась за это прошлое. Потому что так он бы всегда был рядом.

А теперь…

Гарик знал, что я буду всегда хвататься за него.

Знал и решил сказать «прощай» первым.

— Ты не имеешь права, — я утираю слезы рукавом. — Слышишь? Я просто прямо сейчас порву это письмо, и мы навсегда будем вместе. Мне плевать, что это неправильно. Я не хочу предавать тебя забвению, понял?!

Пытаюсь скомкать конверт, но пальцы так замерзли, что и не согнуть толком.

— Лисица так на тебя похожа. — Слезы размывают его красивые каллиграфические буквы. — Очень похожа. Знаешь, она иногда даже во сне тобой пахнет. Мятными леденцами. И немного сопит в нос, как ты, когда у тебя началась аллергия на какую-то пыльцу. Помнишь? Мы ездили в Прованс, а у тебя жутко заложило нос, и ты смеялся, и… Я не хочу тебя отпускать. Может быть… ты вернешься ко мне?

Я изо всех зажмуриваюсь, так, что ресницы впиваются в воспаленную кожу век, завожу руку за спину и очень медленно ладу ее на холодный камень.

Чудес не бывает.

Я знала это, еще когда мы вернулись из Парижа и Гарику стало настолько плохо, что он едва нашел силы спуститься по лестнице и сесть в машину.

Я знала, что у нашей истории не будет «ХЭ обязательно», потому что через месяц его новый лечащий врач сказал, что откладывать эпидуральную анестезию уже нельзя.

Я знала, что пока я рожаю нашу дочь, он… уходит навсегда.

Знала и все равно верила.

Даже сейчас, хоть это смешно и нелепо, верю, что он дотронется до моей руки своими идеальными аристократическими пальцами и скажет: «Маша, ты со всем справилась».

Я убираю руку — ладонь влажная от растаявшего снега, и когда провожу ей по лицу, это немного отрезвляет.

Нужно прочесть письмо.

Пока еще у меня есть силы не разорвать это немой «Прощай».