Впрочем… он привязан к Анастасии Семёновне, а не ко мне, поэтому радоваться нечему на самом деле.

Я немного смутилась, но старалась сохранять спокойствие.

— Нет, меня никто не бил… — ответила я, тщательно подбирая слова. — Может, это от шока. Или от стресса.

Валентин продолжал смотреть на меня так, словно пытался заглянуть в самую глубину души.

— Ты точно не врёшь?

— А смысл? — пожала я плечами. — Мне бы хотелось вспомнить, но у меня не получается.

Он какое-то время молчал, затем сжал челюсти и мрачно произнёс:

— Это многое объясняет…

Я слабо улыбнулась, хотя внутри чувствовала, как от напряжения дрожат пальцы.

— Ты… прости, что я говорил грубые вещи, — вдруг выдавил Валентин, почесав затылок. — Просто, понимаешь… ты действительно изменилась. И это… сбивает с толку.

— Я понимаю.

И правда, я прекрасно понимала. У него перед глазами — одна женщина, а перед ним совсем другая.

Но лучше пусть думает, что я изменилась из-за потери памяти, чем начнёт копаться глубже.

Валентин вдруг усмехнулся.

— Так что, выходит, я тебе теперь не враг?

— Никогда таковым тебя и не считала, — честно ответила я.

Он скептически приподнял бровь, но ничего не сказал.

Какое-то время мы просто молчали. Я смотрела на пляшущие в камине языки пламени, Валентин изучал свои руки.

Наконец я набралась смелости и тихо спросила:

— Скажи… а какой я была?

Он поднял на меня внимательный взгляд.

— До этого?

— Да.

Валентин опустил голову, выдохнул и проговорил с какой-то странной усталостью:

— Холодной. Неприступной. Властной. Иногда жестокой. Но в то же время… несчастной.

Я удивилась.

— Несчастной?

— Да, — подтвердил он. — По-своему, ты тоже была пленницей.

Я не ожидала таких слов.

— Пленницей чего?

Он посмотрел прямо в глаза.

— Собственных амбиций. Своих страхов. Чужих ожиданий.

От этих слов что-то странно сжалось внутри.

— Значит… потеря памяти к лучшему… — я не спрашивала, а утверждала, но он все равно ответил:

— Возможно.

Валентин слегка качнул головой, затем вдруг усмехнулся.

— Хотя, знаешь… есть кое-что, что ты не потеряла.

— И что же?

— Упрямство.

Я фыркнула.

— Это врождённое.

Валентин снова улыбнулся, но на этот раз искренне, без горечи и усталости.

И вдруг я почувствовала… что между нами и правда исчезает отчуждение.

И это почему-то было очень приятно.

Безумно приятно…

Появление Наташи изменило жизнь в поместье. Сначала мы все осторожничали, особенно сама девочка — напуганная, потерянная, она сторонилась всех, кроме Валентина. Однако постепенно, день за днём, она стала привыкать к нам.

Я взяла на себя заботу о ней, насколько это было возможно. Развлекать её помогали Олечка и Алёша. Они то приносили из сарая какие-то старые игрушки, то звали её кататься с горки, то просто усаживались рядом и рассказывали свои детские истории. В такие моменты я с радостью замечала, что в Наташиных глазах проблескивает искренний интерес, а иногда даже робкая улыбка.

Девочка ела с нами за одним столом: так ей было веселее. Валентин, кажется, решил отплатить нам за помощь с племянницей сторицей: он приносил к нашему столу продуктов больше, чем нужно одному ребёнку, явно понимая, что и мы не в самом лучшем положении.

Я не отказывалась.

Мы больше не цеплялись друг к другу, не язвили и не пытались поставить друг друга в неловкое положение. Кажется, наша взаимная неприязнь окончательно растаяла, хотя мы по-прежнему смущались, если случайно сталкивались в дверях или нечаянно касались друг друга.

Ночами я вязала. Запасы пряжи, найденной в той загадочной комнате, постепенно иссякали, и я понимала, что скоро придётся искать новые возможности. Магазины в городе? Может, кто-то из торговцев сможет продать мне нитки дешевле? Или… я смогу купить шерсть и попробовать прясть сама?

Как бы то ни было, время поджимало.

Однажды вечером, когда я снова сидела у камина с вязанием, Валентин неожиданно принёс дрова, а затем, вместо того чтобы сразу уйти, медленно присел на пол неподалёку и замер, наблюдая за мной.

Его взгляд был пристальным, внимательным.

Я чувствовала, как он буквально сверлит меня глазами, и это… мешало.

Раньше мне казалось, что могу вязать даже с закрытыми глазами, но теперь, под этим взглядом, спицы вдруг начали запутываться в петлях.

— Как ты это делаешь? — наконец спросил он.

Я вскинула на него взгляд. Мы давно уже перешли на «ты» в разговоре, после того случая, когда я призналась в потере памяти.

— В смысле?

— Вяжешь.

Я улыбнулась и пожала плечами:

— Опыт.