Вновь разворачиваюсь, чтобы возобновить подъем по лестнице. В спальню к Ришке. Уверена, моя эмоциональная девочка сейчас горько плачет. И боюсь, что не ошибусь, если предположу, что и Ланка тоже. Одна еще подросток, вторая – беременяшка. Обе эмоционально нестабильные и очень ранимые.

Но Бардин снова не отпускает, затягивая в разговор.

– Я не уйду сегодня из дома, – летит в спину его очередное заявление. – Останусь ночевать здесь. Ясно?

Напугал ежа голой жопой.

– Хозяин-барин, – пожимаю плечами. – Бросаться на шею и кричать «Ура!», уж извини, не стану. Как и сочувствовать твоему горю.

– Горю? Ты о чем? – улавливаю недоумение и не сдерживаю ехидства.

– Ну кто ж знает, чего ты свою любимку вдруг сегодня ночью игнорируешь? Вдруг на каждый день мужской силы уже не хватает?!

Приторно-печально вздыхаю, играя бровями, и теперь точно ухожу.

– Да ты вообще что ли?!

Бардин разоряется непечатными фразами, но я пропускаю их мимо ушей. Пусть повоняет немного или много, ему в любом случае полезно.

А мне уже все равно.

– Мама, и что теперь будет? – своих девчонок нахожу в спальне Ришки.

Как и предполагала, обе в слезах. Сидят в обнимку, и кто кого успокаивает – тот еще вопрос.

– Развод, девочки, будет, – не скрываю от них очевидного.

– Но как же так?

– А другого выхода нет?

Перебивают они друг друга.

На лицах обеих я вижу отражение собственных эмоций, что преследуют меня вот уже несколько дней – неверие, страх, беспомощность, разочарование.

Но помочь тем, на что они пусть и молчат, но глубоко внутри рассчитывают, я не могу. Потому отвечаю твердо:

– Для меня – точно нет. Я вторых шансов предателям не даю.

– А для нас? – спрашивает Марина. – Есть другой выход?

Подсаживаюсь к младшенькой, обнимаю ее одной рукой, а вторую протягиваю старшенькой.

– Так это ж не вы, дочь, разводитесь. Не ты, ни Лана, а я. Вас отец как любил, так и будет любить дальше. Тут все остается неизменным.

– Но он… он уйдет? Он нас бросит?

Снова пожимаю плечами.

Последнее время я часто так делаю. У меня на столько вопросов нет ответов, будто я не взрослая тётя, а маленькая испуганная девочка. Потерянная и дезориентированная.

Только это не так. Я взрослая. И я непременно со всем разберусь.

– Он не хочет уходить, Риша, – отвечаю в итоге, как есть, – но… мне некомфортно с ним жить под одной крышей. Тем более, если он когда-нибудь решит привести в этот дом свою любимку.

– Её? Сюда?

– Зачем, мама?

Восклицают обе девочки одновременно.

– Может, чтобы с вами познакомить. Может, чтобы тут жить вместе с ней. Это лишь предположение.

– Какой ужас! Я сойду с ума! – восклицает Света, обнимая свой заметно округлившийся животик.

– И я тоже! – вторит ей Риша.

«Как я вас понимаю, золотки!» – отвечаю им мысленно, а вслух говорю иное.

– Знаете, что я думаю, мои хорошие?

– Что? – устремляют на меня так похожие на отцовские глаза.

– Что ваш папа сделал одну очень правильную вещь.

– Какую именно?

– Ту, когда купил путевки на море. Их нужно использовать, девочки. Непременно. Нечего вам в таких условиях пребывать. Послезавтра вы летите отдыхать.

– А ты и папа с нами?

– Нет, мои солнышки. У нас с вашим отцом будут в городе дела. Я, пожалуй, вас с бабулей и дедулей отправлю, если, конечно, Егор не захочет лететь с вами, – имею ввиду мужа старшей дочери. – В общем, завтра уточним все детали и свяжемся с туроператором.

– То есть ты не передумаешь?

Понимаю, что вопрос касается не отдыха, а больной темы развода, и тут остаюсь непреклонна.

– Нет. Не передумаю.

ВИКТОРИЯ

– Пинцет… зажим… так, руку чуть в сторону сдвинь, ага, верно… держи… вот так хорошо… теперь здесь фиксируй… правильно… теперь ниже… хорошо… следующий… видишь разницу?.. Отлично… еще зажим… Маша, подготовь нить… Нет, не мне, дай Дмитрию.

– Виктория Владимировна?

Лазарев пару бесконечно долгих секунд сверлит меня напряженным взглядом. Встречаю его прямо и веду подбородком в сторону пациента.

– Давай-давай, Дим, я в тебя верю. Заканчивай сам, я проконтролирую, – поднимаю руки и отступаю в сторону, чтобы ассистент смог наложить последние швы.

Он на миг прикрывает глаза, собирая нервы в кучку, и согласно кивает:

– Конечно, босс.

Вот язва! Но я не возмущаюсь.

Наоборот, прячу под маской улыбку.

Два месяца назад у больного разошелся шов, который накладывал Лазарев. Как следствие, воспаление, нагноение, температура. Больной накатал жалобу и поднял такой хай, что вся клиника пару недель на ушах стояла. Была сформирована специальная комиссия, Димку отстранили от работы до выяснения.

А после проведения внутреннего расследования выяснилось, что больной сам был халатен и ни в какую не соблюдал предписания. Дело закрыли, Лазарева вернули.