Классный у подруги второй муж. Он ей точно в награду после первого идиота достался. Вот и сегодня, пока мы отсыпались, обед-ужин наготовил, в магазин за «успокоительным» сбегал, с родителями созвонился и Пашку, их сына, к ним на ночевку отвез. Чтоб мелкий проныра не мешал «шабашу ведьмочек» отводить душу. А сам остался, так сказать, приглядывать за обстановкой, хотя и издалека. На кухне у нас девичник.

– Разводиться, Галюнь, – пожимаю плечами, потому что других вариантов для себя не вижу.

– Не простишь?

– Не знаю, солнце. Может, рак на горе свистнет и прощу. Не в том мы возрасте, чтобы словами «всегда» и «никогда» легко разбрасываться.

– Но?

– Но предательства ему не забуду.

Галина согласно кивает. А Ира озвучивает то, с чем я совершенно и полностью согласна.

– Предавший раз, предаст снова. А если даже и нет, то замучается доказывать обратное. Потому что доверие – пипец какая хрупкая вещь. Зарабатывается годами, а теряется в один момент.

– За доверие!

– И за нас!

– За нас уже пили.

– Пили за троих. А по отдельности еще нет.

– И то верно.

– Тогда поднимаем бокалы за Викторию! За нашу победу!

– Кстати, о победе, – вспоминаю вдруг. – Ирусь, я ж этой кудряшке ляпнула, что у меня гинеколог поганую инфекцию нашел. Мол, раз уж мы с одним мужиком спим, иди-ка и ты, девонька, тоже на бяку проверься…

– О-о-о! Мать, да ты и сама жжешь не хуже меня! – подмигивает Галюня. – Эти ж шлю..ни малолетние думают, что раз богатого папика прикарманили, то и в койке единоличными владычицами мужских мудей стали. А женам – серым мышкам ничего не достается. Ты же эту, как там ее, – щелкает пальцами, – Аномалию, Розарию…

– Азалию.

– Точно, Азалию. Так вот, ты своей фразой эту козу-Азалию в явный нокаут отправила.

– Да и черт с ней! – отмахиваюсь. – Пусть хоть в нокаут, хоть в кому впадает. Я, девочки, о другом думаю. А вдруг я на самом деле могла какой-нибудь сранью из-за кобелизма Бардина заразиться?

ВИКТОРИЯ

Просыпаюсь от того, что хитрое солнышко, найдя малюсенькое отверстие в сдвинутых вместе шторах, нагло светит в правый глаз. Даже щеку припекает.

Дергаю головой, чтобы переместиться в тень, зеваю и медленно моргаю.

– О-о-о… – раздается тихий стон от меня слева, – бедная моя голова. Дайте топор. Луше два.

Поворачиваюсь.

Ируська у стенки корчит страдающую моську.

Только мне ее не столько жалко, сколько смешно.

По сорок пять всем уже стукнуло, а отжигаем так же, как и двадцать лет назад. Редко, но метко. Кто-то – даже очень.

– Ты во сколько ко мне приползла, чудилка? – уточняю хрипло.

Меня спать в детскую отправили в начале третьего, когда я из-за нервов и стресса начала безбожно клевать носом прямо за столом. Девчонки же посиделки решили продолжить.

– Кажется, в четыре… – сипит Иринка, растирая пальцами виски.

– В двадцать минут пятого, – поправляет ее Галина, приоткрывающая дверь и замирающая на пороге, прислонившись к косяку. – И не смотрите на меня так, – хмыкает. – Мне самой об этом Егор рассказал, когда утром волшебные таблетки от головы давал.

– А на нас пилюльки остались? – страдалица слева принимает попытку занять сидячее положение.

Подперев голову согнутой в локте рукой, с интересом за ней наблюдаю.

– Боже, Лазовская, да ты ведьма! – возмущается Иринка, скашивая на меня взгляд. – Только не говори, что у тебя ни голова не болит, ни похмелья нет?

– Иначе на костер отправишь? – хихикаю.

– Иначе в блондинку перекрашусь! Буду, как ты, светленькая.

– Э-э-э, – грожу ей пальцем, – даже не думай свои рыжие шикарные кудри портить! Я их обожаю такими, какие они есть.

– Ну ладно, уговорила, не буду трогать, – соглашается моментально, сверкая веселыми искорками в глазах, а в следующую секунду едва не облизывается и не мурчит от удовольствия.

Галинка протягивает ей две красненькие пилюльки и стакан с водой.

– Соболева – ты моя спасительница. Я тебя обожун!

– Я вас обеих обожун! – не остается та в долгу и, посмотрев на меня своими глазами-рентгенами, уточняет. – Викусь, ты как? Тебе точно лекарство не надо?

– Не, норм. Голова в порядке, – прислушиваюсь к себе. – А то, что душа болит, – морщу нос, растягивая губы в кривоватой улыбке, – так она и должна болеть. Ампутация безболезненно проходить не может, даже если это всего лишь ампутация чувств.

– Да уж, – тянет Иринка, прижимая опустевший стакан к груди, – жаль, что нельзя одним щелчком, будто свет выключаешь, отрубить и любовь, и привязанность, и обиду и с болью.

– Мы ж не роботы, – фыркает Галина и с высоты собственного житейского опыта выдает. – И вообще, девочки, всё, что нас не убивает, делает сильнее.