Так и хочется поаплодировать и крикнуть: «Гениально! Изобрази на бис еще!»

Но, к счастью, время поджимает, и у меня нет его на все эти глупости.

Через десять минут в больницу приезжают родные и друзья Бориса, и конечно же оба Крамора. Потому что спустя почти полтора месяца человека, рискнувшего ради меня своим здоровьем и жизнью, наконец-то выписывают домой.

Да, впереди Бориса ждут еще несколько месяцев реабилитации, но уже сейчас ясно, что он восстановится полностью и сможет без ограничений вернуться к своей полноценной жизни. Есть Бог на свете! Нанятый моим свекром убийца не сделал его инвалидом. И это самый замечательный факт на свете.

Чтобы не терять зря оставшееся время, отодвигаю в сторону игривость и перехожу на деловой тон.

– Бардин, у тебя есть пять минут, чтобы озвучить причину своего звонка. Потом я отключаюсь и всё дальнейшее общение ты продолжаешь только через Крамора, – проговариваю твердо. – Доступно объясняю?

Наверное, Толик проникается, потому что отвечает тоже без истерики.

– Вполне. У меня к тебе предложение, Вика, – держит короткую паузу, наверное, надеясь дождаться проявленного мною любопытства, но, не дождавшись, продолжает. – Давай я перепишу на тебя не пятьдесят, а шестьдесят процентов бизнеса, а ты отзовешь своих церберов.

– Ты о чем? – все же подаю голос.

– Об отце. Ты же врач, а значит, понимаешь, что он не переживет заключения.

– Нет!

– Да будь ты человеком! Никто же не погиб. Зачем ему в тюрьму? Он и так все осознал, поверь. Условного ему будет достаточно.

– Нет, не будет, – четко проговариваю каждое слово. – Твой отец, на минуточку, хотел оставить твоих дочерей без матери, Анатолий. И то, что ему это не удалось, не его заслуга, а других людей. Твой отец – заказчик убийства. Он такой же преступник, как и тот, кто сидел за рулем бетономешалки. И я рада, что он сядет. Надолго. И еще больше я рада, что ни ты, ни те, кто стоит у тебя за спиной, – открыто намекаю на будущего тестя Бардина – Сатоева, – ничего не можете с этим поделать.

О, да. Отец Бориса даже Сатоеву оказался не по зубам. Да так основательно, что Яну Карловичу эти самые зубы обещали проредить, если будет настаивать и давить на судью. Случайно слышала разговор между Романом и Ром Ромычем.

Была ли я рада таким новостям?

Да. Однозначно.

Тем же вечером романтический ужин своему мужчине по этому поводу устроила. Благо, Маришка на полтора месяца свинтила в летний лагерь с подружками, а я на это время перебралась жить к Роману.

– У тебя сердце есть, Вика? – нудит Бардин. – Мой отец просто заигрался. Это возраст.

– Это срок! – припечатываю строго. – А по поводу сердца – да, Толик, оно у меня есть, не сомневайся.

– Погоди-ка, а может это ты мне так мстишь? За измену? – шипит он вдруг, будто свою личную Америку открыл.

Не могу удержаться. Запрокидываю голову и от души смеюсь.

– Бардин, да плевать я хотела на тебя с высокой колокольни. У меня уже давно своя жизнь, яркая и насыщенная, где ты – та самая назойливая муха, которая никак не может угомониться. Но, к счастью, всего через неделю я от тебя окончательно избавлюсь. А по поводу лишних десяти процентов… Анатолий Сергеевич, засунь их себе в то место, которое у тебя постоянно подгорает в страхе, что кто-то тебя оберет.

– Да ты…

– Прощай! – перебиваю, выглянув в окно и заметив выходящего из машины Романа.

Мой мужчина, словно почувствовав, вскидывает голову вверх, безошибочно находит окно моего кабинета, и, улыбнувшись, машет рукой.

Отвечаю ему тем же. Широкой улыбкой до ушей и перебирающими воздух пальчиками.

И только когда Крамор скрывается из виду, ныряя под козырек крыльца, вспоминаю, что Бардин все еще на связи.

– И помни, Толик, всегда помни: я счастлива, что ты мне изменил!

ВИКТОРИЯ

– Обалдеть, сама себе завидую, девчонки, – хмыкает Галина и, перевернувшись на лежаке со спины на живот, тянется к бокалу с игристым. Отпивает глоток, неторопливо раскатывает его на языке и, на секунду зажмурив хитрющие глаза, мурчит, как довольная жизнью кошка. – Конец августа, солнышко, жара, а мы на теплоходе посреди Ладоги девичник отмечаем. Кто бы мог подумать, да, Крамор?!

– М-м-мм, значит, теперь я всё-таки Крамор, а не Лазовская? – смеюсь, подначивая Соболеву.

В браке с Толиком она никогда не называла меня Бардиной. Использовала исключительно девичью фамилию. А тут, надо же, при Ромке исправилась.

– Викусь, ну ты кислятину-то с мороженкой не сравнивай, – назидательно мне выговаривает подруга, еще и пальчиком указательным перед носом помахивает. – Твой Крамор – настоящий мужик, человек слова и дела, сразу видно, что тебя любит. А Бардин – так, смазанная ксерокопия с завышенным самомнением. Одним словом – фу!