– Нет, не подался! Не говори ерунды!

– Пока что из нас двоих ерунду говоришь только ты, – пожимаю плечами. – Свежая кровь… А я, по-твоему, какая кровь? Старая?

– Вик, ты, правда, хочешь услышать ответ?

– Да, хочу. Объясни, что со мной не так?

– Тебе не двадцать пять. И не тридцать.

Теперь вздох срывается с моих губ.

– Я слежу за собой!

И это действительно так.

Конечно, фигура после двух родов округлилась, превратившись из девичьей в женскую. Но так округлились бедра и грудь, талия осталась тонкой, ноги стройными, живот подтянутым… Лицо... я – симпатичная. Даже очень. Он сам говорил, что я красивая… Сам он… Макияж, прическа, никаких халатов... И это наряду с работой и двумя детьми.

Так что ему еще надо?

– Ты... – сцепляет он пальцы в замок, – следишь, конечно, Вика. Но время никуда не денешь.

Такой разговор у нас впервые.

Анатолий всегда был моей опорой. Тем, кому я доверяла безусловно. Тем, кому стремилась дать самое лучшее, всю себя, как и детям.

А теперь получается, я для него недостаточна хороша?

Постарела?

Гравитация, мать его ети, тянет меня к земле! А ему феечек воздушных подавай?!

– А она? Этой твоей… Азалии… сколько? – унизительный вопрос, но я хочу знать ответ.

– Двадцать девять.

– Двадцать девять… ага… на пять лет постарше нашей дочери… – качаю головой. – Ну, спасибо тебе, Толь, что хоть не малолетку подцепил. И не Светланкину подружку.

– Ну я ж не совсем идиот, Вик.

Я бы поспорила. С пеной у рта.

Только что это изменит?

Он же себя правым мнит.

Однако, от шпильки удержаться не могу.

– Кто ж тебя знает, Толя. Седина в бороду, бес в ребро… то ли еще будет. До блядства же ты уже созрел. Может, и малолетки впереди предвидятся.

– Вик, не дерзи! Тебе не идет скатываться в разговоре до базарных бабок.

– А тебе, Толя, не идет быть предателем. Но ты ж им стал, меня не спросив.

Бардин фыркает и окидывает снисходительным взглядом.

– Вик, ну какое предательство? Проснись уже. Мир изменился, родная. Моногамия давно – пережиток прошлого. Все мужики изменяют женам. А те, кто говорят, что нет – врут.

– Врут, значит…

– Ну, конечно! – он приближается и сжимает меня за плечи в тисках крепких рук. – Ничего страшного не случилось. Понимаешь?! Женат я на тебе! Детей завел с тобой! Живу тоже с тобой! И жить дальше собираюсь…

– Собираешься, значит… – повторяю за ним. – А как же Азалия?

– Забудь про Азалию? Она в курсе, что я – мужчина женатый. Ни на что сверх того, что я ей даю, не претендует.

– Даешь, получается, ей? А меня… меня, выходит, обделяешь?

– Вик, ну, прекрати! Разве я на тебе хоть когда-нибудь экономил? Нашим девчонкам в чем-то отказывал?

Почему я не плачу? Больно же...

Ни разу за все время, что мы женаты, я не посмотрела на другого мужчину.

Ни разу никого с ним не сравнила.

Бардин всегда оставался для меня лучшим. Так было в двадцать. Так было в тридцать. Так было еще два дня назад.

А теперь…

– Я подаю на развод... – все, что мне остается.

Лучше нести звание «старой и несовременной», чем из раза в раз оказываться предаваемой тем, кому всецело доверяла.

Бардин, отошедший за время разговора на пару шагов, молнией подлетает назад и хватает за плечи.

– Вика, включи голову! Ну зачем нам разводиться? – легонько встряхивает и давит голосом. – У нас же имущество, клиники. Да и дети…

Я втягиваю воздух, не понимая, почему он так нещадно жжет легкие.

– А ты считаешь, что повода нет? Твое предательство – не повод?

Анатолий шумно выдыхает и проводит пальцами по волосам, портя свою прическу.

– Давай будем считать, что это была моя ошибка. Минутная слабость. Как помутнение, понимаешь? Не более.

Прыскаю раз, другой, а затем прикрываю рот ладошкой и смеюсь.

Почти до слез.

– Будем считать ошибкой? – переспрашиваю и качаю головой. – Ошибка, дорогой, это уйти из дома и забыть выключить чайник. Ошибка – это дважды посолить суп, когда варишь. А ты мне изменял, Анатолий! Кстати, как долго?

Молчит. Злится. Играет желваками и не отвечает.

И вдруг сквозь зубы выдает.

– Поверь, мне стыдно, Вика! Стыд-но! Только перестань истерить и бросаться в крайности! Я не хотел изменять! Так получилось.

– А, ну раз не хотел и так получилось, тогда другое дело! Может, и мне не хотеть, но изменить тебе, Толь? Как тебе, милый, проглотишь?

Он смотрит на меня дикими глазами и будто не узнает.

А чего, спрашивается, удивляется?

Преданная женщина уже никогда не будет прежней.

ВИКТОРИЯ