Лицо у нее было бледное, глаза — странные, пустые. На мне она остановила взгляд, но в этом взгляде не было узнавания.

— Кристина? — я шагнула внутрь. — Ты чего здесь? Ты же должна быть у Волконского.

Она не ответила. Только смотрела сквозь меня.

— Виктория, — сказала она. Голос звучал ровно, без интонаций. — Нам нужно обсудить наше стажерство с директором. Александр Петрович ждёт нас в своём кабинете.

Я нахмурилась.

— Обсудить стажерство? Сейчас? Кристина, — я подошла ближе, заглянула ей в глаза. — Что с тобой?

Она моргнула, и на секунду в её взгляде мелькнуло что-то человеческое — испуг, растерянность. Но потом лицо снова стало гладким, пустым.

— Всё в порядке. Пойдём.

Я поняла. Её снова контролируют.

— Хорошо, — сказала я. — Подожди минуту, я только переоденусь.

Я быстро надела жилетку с камерой. Проверила, работает ли. Потом достала коммуникатор и написала в общий чат:

«Кристина ведёт меня к Александру. Что-то не так. Запускаю прямой эфир».

Отправила. Убрала коммуникатор в карман.

Мы пошли по коридору к кабинету Александра. Перед самой дверью я достала коммуникатор, включила камеру и запустила прямой эфир. Потом быстро сунула аппарат в кадку с фикусом, стоявшую у стены.

— Идем, — сказала Кристина. Голос все тот же — ровный, мертвый.

Я выпрямилась и вошла в кабинет.

Александр стоял у окна, спиной к двери. Услышав шаги, он медленно повернулся.

— Виктория, — сказал он. — Как вовремя.

Кристина вошла следом. Александр шагнул к двери и быстро запер ее на массивную задвижку. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел.

Я стояла посреди кабинета, глядя на него. Внутри все сжалось, но я заставила себя дышать ровно.

— Что тебе нужно, Александр?

Он не ответил. Вместо этого подошел ко мне вплотную. Я отступила на шаг, но он схватил меня за плечо. В другой руке у него что-то блеснуло — тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде раскрытой ладони.

Я дернулась, но он держал крепко. Цепочка скользнула мне на шею.

И в ту же секунду мир изменился.

Я почувствовала, как по телу прошла волна — горячая, чужая, вязкая. Она вошла в грудь, растеклась по рукам, ногам, заполнила голову. Я хотела отшатнуться, но тело не слушалось. Хотела закричать — но голос пропал.

— Не двигайся, — сказал Александр. — И говори только правду.

Я не могла ослушаться.

Я стояла посреди кабинета Александра и чувствовала, как чуждая энергия растекается по телу, заполняя каждую клетку. Кулон на шее пульсировал в такт сердцебиению — медленно, тяжело, как второй пульс. Вязкое тепло поднималось от груди к горлу, оседало в затылке, давило на глаза изнутри.

В голове лихорадочно заметались мысли.

Кристина стояла у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрела на меня пустыми глазами. Она была здесь, но не присутствовала — марионетка, ожидающая приказов.

Я заставила себя дышать ровно. Паника — роскошь, которую я не могла себе позволить. У меня было несколько минут, может, полчаса, пока Август и Глеб не поймут, что случилось, и не начнут действовать. Камера в жилетке работала — я проверила перед входом. Коммуникатор в кадке с фикусом транслировал происходящее в прямой эфир. Если повезет, нас увидят.

Но сначала нужно было выжить. И понять, как этот артефакт работает.

— Хорошо, — Александр отошел к столу, оперся о край. — Начнем с простого. Что ты знаешь о ритуале снятия Завесы?

— Ничего.

Боль вспыхнула в висках, прокатилась волной по позвоночнику, ударила в колени. Я покачнулась, но устояла.

— Если ты будешь врать, тебе будет очень больно, — Александр покачал головой. — Попробуем еще раз.

Я лихорадочно перебирала в памяти все, что читала когда-то о механизмах лжи. Артефакт не читает мысли — он считывает реакции тела. Температуру, пульс, потоотделение, микроспазмы сосудов.

Если я солгу и тело отреагирует — он поймет.

— Что ты знаешь о ритуале снятия Завесы? — спросил Александр. Он стоял теперь у стола, опираясь на него бедром, и смотрел на меня с ленивым интересом кота, играющего с мышью.

— Ничего, — снова сказала я.

И тело взорвалось болью.

Она пришла не откуда-то снаружи — изнутри, из самой глубины позвоночника, разлилась по рукам, сжала грудную клетку, ударила в виски. Я не закричала только потому, что не могла — мышцы свело спазмом, челюсти сжались так, что хрустнули зубы.

Боль длилась секунду. Может, две. Когда она отпустила, я висела на подкашивающихся ногах, хватая ртом воздух, и смотрела на Александра.

Он улыбался.