Мы вышли на улицу. Дождь кончился, из-за туч пробивалось бледное солнце. Глеб остановился на ступеньках, повернулся ко мне.

— Ты как?

— Нормально, — ответила я. — Поехали обратно. Твоя невеста готова слушать про некромантию.

Женщина, о которой говорил Август, явилась ровно через час. Мы с Глебом как раз успели вернуться и перевести дыхание.

Он была эффектной. Высокая, с длинными платиновыми волосами. Черное платье в пол, глухое, до самого горла, без единого украшения. Губы — яркие, бордовые, единственное цветное пятно на этом бледном, почти прозрачном лице. Ей было около сорока, но возраст читался не в морщинах — их почти не было, — а в глубине глаз, в той спокойной, тяжелой уверенности, которая бывает у людей, многое видевших и многое умеющих.

Август шагнул к ней навстречу, и она улыбнулась.

— Август, — сказала она, протягивая руку. — Давно не виделись. Ты все так же плохо выглядишь.

— Елена, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное. — А ты все так же не умеешь делать комплименты.

— Я умею говорить только правду. Тебе не помешает выспаться.

Они обменялись взглядом — долгим, понимающим, полным какой-то своей, давней истории. Я смотрела на них и чувствовала странный холодок где-то под ложечкой. Глупо, конечно. Она просто старая знакомая. Август имеет полное право на друзей, на прошлое, на женщин, которые смотрят на него с такой ленивой, привычной нежностью.

Елена перевела взгляд на нас.

— Знакомься, — Август сделал жест в нашу сторону. — Виктория, Глеб, Кристина.

— Елена, — представилась она коротко. — Можно Елена Дмитриевна, если хочется официальности, но я предпочитаю без отчеств. Они старят.

Она опустилась в кресло напротив дивана, закинула ногу на ногу. Волконский кашлянул, привлекая внимание.

— Елена, я рад, что ты согласилась приехать. Ситуация сложная.

— Август уже рассказал в общих чертах, — кивнула она. — Но я хочу услышать от вас полную версию.

Глеб коротко обрисовал ситуацию: убийства, ритуал, Александр, подчиняющий артефакт, Моравия. Елена слушала молча, только изредка кивала. Когда он закончил, она откинулась на спинку кресла и посмотрела на нас всех по очереди.

— Я расскажу вам, что такое Моравия на самом деле, — начала она. — Сто лет назад, когда поставили Завесу, на остров сослали всех, у кого обнаружился дар некромантии. Ключевой момент: всех. Не только преступников, не только тех, кто использовал мертвую магию для убийств. Туда попали опасные маги, реальные злодеи, которых стоило изолировать. Туда попали случайные люди с пробудившимся даром, которые никогда никого не убивали. Туда попали дети, у которых дар только начал проявляться. Старики, не представлявшие угрозы.

Она сделала паузу, давая нам осознать.

— Империя не стала разбираться. Просто собрала всех, у кого в роду была хоть капля некромантской крови, и вышвырнула на необитаемый остров в Северном море. Ни суда, ни следствия, ни права на апелляцию.

— Но они же могли быть опасны, — тихо сказала Кристина.

— Могли, — согласилась Елена. — Как и все мы.

Я смотрела на нее и видела, как в ее глазах загорается холодный, сдержанный гнев.

— За сто лет на острове сформировалось общество, — продолжала она. — Оно не монолитно, и это важно. Высший слой — потомки тех самых опасных преступников и магов, которые были лидерами в первые годы. Они выживали в жесточайших условиях: голод, холод, отсутствие инфраструктуры, борьба за власть. Это закалило их, сделало жестокими, прагматичными, безжалостными. Они ненавидят материк и хотят реванша. Для них война — способ отомстить и получить ресурсы.

Глеб слушал, не шевелясь. Кристина вжалась в кресло, бледная.

— Средний слой, — продолжала Елена, — Потомки обычных людей, которые просто родились не с тем даром. Крестьяне, ремесленники, ученые, врачи — некроманты-целители, которые использовали дар во благо. Они построили на острове жизнь с нуля. У них есть дома, семьи, работа. Они не хотят войны. Они хотят, чтобы их оставили в покое. Или, в лучшем случае, чтобы им разрешили вернуться и жить нормально. Для них Моравия — единственная родина. Они не испытывают личной ненависти к империи, но впитали с молоком матери рассказы о несправедливости. Их легко мобилизовать, если пообещать лучшую жизнь.

Она отпила воды из стакана, который Волконский поставил перед ней.

— Теперь о том, почему не все хотят войны. Во-первых, страх. Война — это смерть. Люди, у которых есть что терять, не хотят рисковать. Они помнят, что империя сильнее, что у нее больше ресурсов, что вторжение может закончиться полным уничтожением.

Она загнула палец.

— Во-вторых, усталость. Сто лет изоляции истощили ресурсы острова. Там не хватает еды, лекарств, магических материалов. Люди выживают, а не живут. Они устали бороться.