Я прошла на кухню, налила себе стакан воды. За окном светало. Город просыпался — где-то загудел первый трамвай, залаяла собака, захлопали двери подъездов. Обычное утро обычного дня. Только для меня оно начиналось в новой квартире, без мужа, с разводом в кармане и с тайной, которая оказалась гораздо сложнее, чем я думала.

Я села за стол, обхватила стакан ладонями. Вода была холодной, почти ледяной.

Значит, Моравия. Значит, ритуал. Значит, война на пороге. А я, Виктория Воронова, будущая бывшая жена магната, бывшая злодейка из дешёвого романа, теперь должна была решать — что делать дальше.

Утром я проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. Я забыла задернуть шторы.

Голова гудела от недосыпа и вчерашних событий. Александр, Кристина, труп в луже крови, Глеб с его историей про некромантов и ритуал. Слишком много для одного дня.

Я заставила себя встать, приняла контрастный душ. В десять утра у меня была назначена встреча с адвокатом и Александром. Подписание предварительных документов.

В машине я включила коммуникатор. Сообщений было много: от адвоката — подтверждение встречи; от матери — три пропущенных и истеричное «Почему Александр требует развода? Что ты натворила? Позвони немедленно!»; от Петра Волкова — «Госпожа Воронова, до нас дошли странные слухи...»; и одно от Александра, сухое, официальное: «Жду тебя в офисе Самойлова в 10:00. Приеду с матерью».

Башня «Дедал» сверкала на солнце стеклом и сталью. Лифт бесшумно поднял меня на пятый этаж. В приемной «Щита и Скипетра» секретарь — та же девушка с идеальной прической — кивнула мне с профессиональной улыбкой.

— Госпожа Воронова.

Я оглядела приемную и первое, что я увидела — розы. Огромный букет бордовых роз, перевязанный дурацкой золотой лентой, стоял на приставном столике. Рядом с букетом, у окна, стоял Александр. На нем был безупречный серый костюм, но выглядел он усталым и злым.

Рядом с ним, в кресле у стола, сидела Ирина Леонидовна. Моя будущая бывшая свекровь.

Она была одета в строгий костюм черного цвета, волосы уложены в безупречную гладкую прическу, на лице — выражение ледяного достоинства. Увидев меня, она изобразила на лице нечто, что, вероятно, должно было означать теплую улыбку.

— Виктория, дорогая! — проворковала она, поднимаясь с кресла и направляясь ко мне с распространенными объятиями. — Как я рада тебя видеть! Этот несносный мальчишка натворил дел, но мы всё уладим, всё уладим. Ты же знаешь, я всегда относилась к тебе как к родной дочери.

Я остановилась на пороге, глядя на нее. Она подошла, попыталась обнять меня, но я отступила на шаг, и ее руки беспомощно повисли в воздухе.

— Ирина Леонидовна, — сказала я ровно. — Давайте без этого. Вы терпеть меня не можете, я вас — тоже. Не надо делать хорошую мину при плохой игре.

Она замерла. Ее лицо на мгновение исказилось, но она быстро взяла себя в руки, спрятав злость под маску оскорбленной невинности.

И тут Александр поднялся. Он взял букет, повернулся ко мне. Его лицо было каменным, но я видела, как дёргается мышца под глазом.

Он подошёл, остановился напротив меня. И медленно, с видимым усилием, опустился на одно колено. Протянул мне цветы.

— Виктория, — начал он. Голос звучал глухо, неестественно. — Я прошу тебя передумать. Наш брак... он важен для меня. Я знаю, я был неидеальным мужем. Но мы можем всё исправить. Давай попробуем начать заново.

Он говорил, и каждое слово звучало фальшиво. Я смотрела на него сверху вниз, на этого красивого мужчину, стоящего передо мной на коленях с букетом в руках, и чувствовала только глухое раздражение. Слова были заученными, как у актёра, который репетировал роль, но так и не вжился в неё. Он даже не смотрел мне в глаза — его взгляд упирался куда-то в район моего подбородка.

Из-за его спины выступила Ирина Леонидовна. Она подошла ближе, сложила руки на груди и заговорила голосом, каким обычно обращаются к провинившимся прислугам:

— Виктория, дорогая, мы все совершаем ошибки. Саша признаёт свою вину. И я... я тоже хочу извиниться. Возможно, я была излишне строга к тебе. Но семья — это главное. Ты должна понять, что развод ударит по репутации не только Вороновых, но и твоей семьи тоже. Подумай о родителях. О маме. Она же не переживёт такого позора.

Я перевела взгляд с неё на Александра. Он так и стоял на коленях, с букетом, с каменным лицом. Ни капли искренности. Ни грамма уважения. Просто попытка сохранить лицо, прикрыть задницу, избежать скандала.

Я медленно встала. Протянула руку. Взяла букет. Александр чуть расслабился, на его губах мелькнуло подобие облегчения.

Я размахнулась и со всей силы врезала ему этим букетом по лицу. Конечно, я ударила той стороной, что была прикрыта оберткой – не хотелось бы, чтобы он получил шипом в глаз.