Мы вышли из манипуляционной и направились в приемный покой. Глеб шел быстрым шагом, я едва поспевала за ним. В коридорах уже кипела жизнь — медсестры спешили с подносами, санитары катили каталку с пациентом, кто-то кричал в конце коридора.

В приемном покое нас ждал отец. Он стоял у стойки регистратуры, разговаривая с пожилой женщиной в белом халате. Увидев нас, он прервал разговор и подошел.

— Как прошло занятие? — спросил он, глядя на меня.

— Отлично, — ответила я. — Глеб Игоревич — хороший учитель.

Отец перевел взгляд на Глеба. Тот чуть заметно кивнул.

— У вашей дочери нестандартный подход, Николай Сергеевич. Думаю, мы сработаемся.

— Хорошо, — отец явно был доволен. — Тогда не буду вам мешать. Вика, после смены зайди ко мне, хорошо?

— Зайду.

Отец ушел, а мы с Глебом направились дальше — в отделение, где нас уже ждали пациенты.

Смена выдалась тяжелой. Одно за другим поступали экстренные обращения: мужчина с пробитой арматурой грудной клеткой, женщина с ожогами третьей степени после взрыва бытового артефакта, ребенок с приступом астмы. Глеб работал быстро, четко, без лишних движений. Я ассистировала, подавала инструменты, держала раны открытыми, пока он накладывал заклинания.

В перерывах между операциями он комментировал свои действия, объяснял, почему выбрал ту или иную технику, показывал, как диагностировать скрытые повреждения, которые не видны невооруженным глазом. Я впитывала информацию как губка.

К вечеру я валилась с ног. Мы сидели в ординаторской, пили отвратительный больничный кофе из автомата. Глеб откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

— Ты хорошо держишься, — сказал он, не открывая глаз. — Для первого дня.

— Спасибо.

— Не за что. Завтра продолжим.

Я вышла из клиники уже затемно. Город горел огнями, пахло бензином и весенней сыростью. Я села в машину, включила двигатель и просто сидела несколько минут, глядя на освещенные окна больницы.

День был длинным. Слишком длинным. Александр, Кристина, Глеб, манекен, операции — все смешалось в голове в один большой клубок.

Я завела машину и поехала домой.

Следующим вечером, когда смена закончилась, я поехала к родителям. Мать ждала меня в гостиной — сидела в кресле с прямой спиной, сжимая в руках платок. Увидев меня, она поджала губы.

— Явилась, — сказала она вместо приветствия. — Наконец-то.

— Здравствуй, мама.

Я села на диван напротив нее. В комнате пахло ее духами и увядшими цветами в вазе.

— Что ты натворила? — спросила она без предисловий. — Весь город говорит о твоем разводе. Только и обсуждают, как ты опозорила семью Вороновых. И нас заодно.

— Я не опозорила, — ответила я спокойно. — Александр опозорил себя сам. Измена с подчиненной на корпоративном мероприятии — это его выбор. Я просто воспользовалась ситуацией.

— Воспользовалась ситуацией? — она всплеснула руками. — Ты разбила семью! Ты выставила мужа на посмешище! Ты...

— Я спасла себя, — перебила я. — От брака, в котором меня три года унижали. От человека, который смотрел на меня как на пустое место. От свекрови, которая травила меня каждый раз, когда мы виделись.

Мать замолчала. Ее лицо дернулось.

— Но договоры... — начала она тише. — С Воронов-Медикал. Они же теперь...

— Останутся в силе, — закончила я. — Это условие развода. Александр подписал бумаги. Никаких санкций против Захаро-Медикал не будет.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то — облегчение, смешанное с недоверием.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Мой адвокат все проверил. Договоры остаются. Никаких расторжений, никаких санкций. Семья Вороновых будет выполнять свои обязательства.

Она медленно выдохнула. Платок в ее руках перестал дрожать.

— Хотя бы это, — пробормотала она. — Хотя бы это ты сохранила.

Я смотрела на нее и понимала: для нее это главное. Не мое счастье, не моя свобода, не моя новая жизнь. А договоры. Бизнес. Репутация семьи в деловых кругах.

— Я позвоню тебе на днях, — сказала я, поднимаясь. — Если будут новости.

— Вика, — окликнула она, когда я уже была в дверях. — Ты... ты как вообще?

Я обернулась. Она смотрела на меня с тем же выражением, что и всегда — смесь тревоги, непонимания и привычного раздражения.

— Нормально, — ответила я. — Я в порядке.

И вышла, не дожидаясь ответа.

Следующие несколько дней пролетели как один. Я втянулась в больничный ритм — ранние подъемы, долгие смены, бесконечный поток пациентов. Глеб оказался требовательным наставником, но справедливым. Он не делал мне поблажек, но и не придирался по пустякам.

Мы много работали вместе. Он показывал, я повторяла, задавала вопросы, спорила, когда была не согласна. Иногда наши споры переходили в перепалки — он ругал меня за самоуверенность, я его — за консервативность мышления.