— Это самое страшное, — сказал он тихо. — Я не помню. Только обрывки: чужие лица, кровь на руках, фразы на незнакомом языке, которые я повторял, как попугай. Иногда мне кажется, что я сам все это делал. Что амулет только снял запреты, а желание убивать было во мне всегда.

— Ты не убийца, — сказала я. — Я видела, как ты работаешь с пациентами. Как ты осторожен, как боишься сделать больно. Убийцы так не умеют.

Глеб усмехнулся криво.

— Ты плохо знаешь убийц.

— Я знаю людей, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Спасибо, — сказал он просто.

Он вышел, оставив меня в ординаторской. Я смотрела ему вслед и думала о том, сколько всего этот человек носит в себе.

— На войне учат одному, — сказал он как-то, когда мы обсуждали сложный случай с множественными травмами. — Ты не можешь спасти всех. Если пытаешься — теряешь и тех, кого мог бы вытащить, и себя. Нужно уметь выбирать.

— Как выбирать? — спросила я.

— По шансам. По ресурсам. По тому, сколько человек ты потеряешь, если будешь возиться с одним безнадежным. Это жестко, но это правда.

— А клятва?

Глеб усмехнулся.

— Клятва хороша в мирное время. На войне она работает иначе. Там «не навреди» означает иногда — не трать время на того, кто все равно умрет, спасай тех, кто выживет.

Я смотрела на него и понимала: этот человек видел то, что мне даже не снилось. И носил это в себе, как незаживающую рану.

Спор о морали случился неожиданно.

Мы говорили о том, что делать, если найдем убийцу. Глеб сидел напротив, и его лицо было спокойным, почти безразличным.

— Я его убью, — сказал он просто.

— Что?

— Если найду того, кто мной управлял, кто затеял весь этот ритуал — я его убью.

— Ты с ума сошел? — я отодвинула стул, встала. — Ты же лекарь. Ты давал клятву.

— Давал. И нарушал ее уже много раз. Там, на войне, я видел, как выглядит «правосудие», когда до него добираются те, у кого власть и деньги.

Он тоже встал. Мы стояли друг напротив друга в тесной ординаторской, и воздух между нами, казалось, потрескивал от напряжения.

— Если я отдам его властям, — продолжал Глеб, — через месяц он выйдет под залог. Через полгода дело развалится. Через год он будет жить где-нибудь в другом городе под чужим именем, и никто не вспомнит, что он убил людей и готовил некромантский ритуал.

— Ты не имеешь права решать, кому жить, а кому умирать, — сказала я. — Никто не имеет.

— А ты имеешь право смотреть, как умирают другие, потому что боишься испачкать руки? — парировал он. — Ты же врач. Ты видела смерть. Ты знаешь, как это бывает — медленно, больно, без надежды. И если есть шанс это остановить — разве не нужно его использовать?

— Не ценой превращения в такого же убийцу.

— Я уже был убийцей, — сказал он тихо. — Под контролем, без памяти, но был. Мои руки в крови. Еще одна смерть ничего не изменит.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. В его логике была своя правда — жестокая, бескомпромиссная, рожденная в огне войны, где не работают мирные правила. Но я не могла ее принять.

— Я не позволю тебе, — сказала я наконец. — Если найдешь его — я вызову стражу. Буду кричать, биться, но не дам тебе стать палачом.

Он усмехнулся.

— Ты смешная. Думаешь, сможешь меня остановить?

— Попробую.

Мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все: и уважение, и вражда, и странное притяжение двух противоположностей, каждая из которых видела в другой то, чего ей не хватало.

— Ладно, — сказал он наконец. — Посмотрим.

И вышел из ординаторской, оставив меня одну.

Шутки и подколки стали нашим языком. Тем странным способом общения, который постороннему показался бы откровенной враждой, но на самом деле был способом сблизиться - ведь никто из нас до этого не имел в своей жизни хорошего друга.

— Опять спину сорвешь, герой-одиночка, — говорила я, когда он тащил тяжелый ящик с инструментами, отказываясь от помощи санитаров.

— А ты опять будешь стоять и командовать, генерал в юбке, — отвечал он, не оборачиваясь.

— Я просто экономлю силы. В отличие от некоторых, кто тратит их на показуху.

— Показуху? — он оборачивался, ставил ящик на пол. — Я, между прочим, тащу инструменты, чтобы они были у тебя под рукой. Для твоих доисторических фокусов.

— Мои фокусы работают лучше твоих волевых импульсов.

— Твои фокусы работают, потому что у тебя память, как у архивариуса. Засунь туда еще пару учебников — и лопнешь.

— Лучше лопнуть от знаний, чем от собственной важности.

Кристина, наблюдавшая за нашими перепалками, только качала головой.

На шестой день, ближе к вечеру, когда смена подходила к концу, я заметила странность в поведении Кристины.

Она вела себя странно.