Прежде чем выехать, я задержалась в городе. Зная, каково это — работать сутки, особенно в приемном покое, где не до нормальной еды, я заехала в одно из приличных кафе. Купила два больших термоконтейнера с горячим: наваристый мясной суп, тушеное мясо с овощами и гарниром. И отдельно — два больших стакана с крепким, черным кофе, который здесь, судя по вывеске, готовили с добавлением какого-то бодрящего, но безвредного травяного экстракта. Я также отдельно заплатила за термочары - теперь еда и напитки еще долго не остынут. Потом остановилась у пекарни и взяла ещё пирожков с разными начинками.

Государственная клиника №3 располагалась в промышленном районе Невограда. Здание было старым, солидным, из тёмного кирпича, с высокими узкими окнами.

Народу в приемной было немного — пара человек с явно не экстренными проблемами сидели у стены, дожидаясь своей очереди. У регистратуры дежурила усталая девушка в синем халате.

Меня пропустили без вопросов, стоило мне назвать фамилию отца.

На седьмом этаже я вышла в длинный, ярко освещенный коридор. Справа тянулись двери кабинетов, слева — окна, выходящие во внутренний двор. Воздух был насыщен запахами медицины и магии — чувствовался характерный озоновый привкус после мощных энергетических вмешательств.

Я прошла мимо открытых дверей: в одной лекарь в зелёной мантии терапевта (средняя категория) накладывал магически усиленную иммобилизующую повязку подростку; в другой женщина в белой мантии диагноста сосредоточенно водила руками над головой сидящего в кресле пациента, ее ладони светились мягким золотистым свечением. Никаких красных мантий хирургов-манипуляторов — сложные операции здесь, видимо, делали редко, отправляя в лучше оснащённые центры.

Кабинет отца был в конце коридора. Дверь с табличкой «Н.С. Захаров, лекарь-диагност высшей категории» была приоткрыта. Я постучала и вошла.

Кабинет был небольшим, заставленным оборудованием. Не тем вычурным, дизайнерским, что стояло в «Гиппократе», а старым, добротным, с потертыми краями и множеством встроенных магических модулей, которые явно добавляли по мере необходимости. На столе громоздилась стопка бумажных историй болезни — аналог наших медкарт, но с вплетенными в бумагу тонкими кристаллическими нитями для хранения магических слепков диагноза. За столом сидел мой отец.

Он был старше, чем я представляла себе, глядя на смутный образ из памяти Виктории. Ему было лет пятьдесят пять, волосы с проседью были коротко и небрежно подстрижены, лицо — умное, усталое, с глубокими морщинами у глаз и рта. На нём был простой белый халат с вышитым серебряным жезлом с изумрудом на груди — знаком лекаря высшей категории, но не магистра. Он что-то писал, но, увидев меня, отложил ручку и поднялся. Его глаза, цвета выцветшей меди, смотрели на меня с выражением, в котором смешались радость, недоумение и настороженность.

— Вика. Ты и правда приехала, — сказал он, обходя стол. Он не знал, как себя вести — обнять меня или пожать руку. В итоге просто остановился в полушаге.

— Привезла тебе гостинцев, — я протянула ему пакет с едой и кофе. — Как дежурство?

Он взял пакет, заглянул в него, и его лицо смягчилось, стало почти беспомощным.

— Спасибо. Очень… очень своевременно. Завтракать толком не успел. Садись, прошу. — он показал на стул, а сам опустился в своё кресло, снова глядя на меня, словно пытаясь разгадать загадку.

Я села, положила сумочку на колени. Николай достал суп и с видимым удовольствием его попробовал.

— Пап, мне правда не нужны деньги, — начала я снова, чтобы разрядить обстановку. — Мне нужно… посоветоваться. И поговорить о работе.

— О работе? — он откровенно удивился, отложив ложку. — У тебя же должность в «Гиппократе». Заведующая отделением, если не ошибаюсь…

— В «Гиппократе» я больше работать не буду, — перебила я его твёрдо. — Я хочу уволиться. И мне нужна другая работа. Мне нужна реальная практика, папа. Я думала… может, у вас здесь есть вакансия? Хотя бы на полставки. Подлекарем, медсестрой, например.

Он смотрел на меня, будто я заговорила на древнем эльфийском. Его пальцы сжимали термостакан с кофе.

— Реальную практику? Виктория, прости, но последний раз, когда мы говорили о медицине, ты назвала мою работу «грязным ремеслом для неудачников». Вика, что случилось? С Александром что-то… Он тебя…?

— Со мной всё в порядке, пап. Просто я… я много о чём передумала. Поняла, что не могу так дальше. Хочу заниматься медициной по-настоящему.

Он молчал, и я видела, как в его глазах идёт борьба. Желание поверить дочери, наконец-то проявившей разумный интерес, сталкивалось с годами разочарований и привычным недоверием. Он знал Викторию. Знал её лень, её поверхностность, её презрение к его собственной работе.