Пока я вела машину по набережной, парковала её и поднималась на лифте в свои апартаменты, внутри меня держалась напряженная собранность. Я продумала шаги, оценила риски, нашла союзника в лице юриста. Но стоило тяжелой двери с магическим замком закрыться за мной, отсекая внешний мир, как эта собранность рассыпалась в прах, и на меня навалилось все, что я до сих пор успешно от себя отгоняла.

До этого меня спасала необходимость действовать: разобраться в ситуации, найти адвоката, добыть деньги, противостоять Александру и его матери. Дела заставляли мозг работать на конкретных, сиюминутных задачах, не оставляя места для рефлексии. Теперь, когда первый этап подготовки был формально завершен, наступила пауза. И в эту паузу хлынуло осознание всей чудовищности моего положения.

Мое настоящее «я», Лика, тридцатипятилетний врач с хорошим стажем, с друзьями, коллегами, с уютной квартирой, с утренним кофе в термосе перед сменой, — все это было стерто. Уничтожено падением какого-то идиотского рекламного щита по вине какого-то космического «пылесоса». Моя жизнь, мои планы, мои маленькие, но такие важные для меня победы и неудачи — все это перестало существовать. Я оказалась вырванной из своей реальности и втиснутой в чужую, с чужим телом, чужими воспоминаниями и абсолютно враждебным окружением.

Вечер прошел в полной прострации. Я не могла заставить себя есть. Не могла читать. Я просто сидела, а потом лежала, уставившись в потолок, пока за окном день не сменился ночью. Мысли путались, цепляясь за абсурдные детали: запах кофе в моей старой кружке, лицо соседки по лестничной клетке, звук дождя за окном моей настоящей, потерянной квартиры. Тоска была тупой, всепоглощающей, парализующей.

Когда наступила ночь, я поняла, что не усну. Мысли, от которых я бежала днем, теперь набрасывались на меня в темноте с утроенной силой. Воспоминания о моей жизни накладывались на обрывки жизни Виктории, создавая мучительный, сюрреалистичный коллаж. Я ворочалась, пока шелковые простыни не спутались в тугой узел вокруг ног.

В конце концов, я поднялась, нашла в ванной среди прочих флакончиков снотворное — дорогое, мягкое, без побочных эффектов, как уверяла этикетка. Я приняла двойную дозу. Физическое тело Виктории подчинилось быстро, погрузившись в тяжелый, безвидный сон, но моё сознание, казалось, зависло где-то на границе, наблюдая за этим отстраненно и с отвращением.

Утро пришло серым и недобрым. Я проснулась от резкого, назойливого звона в уши — побочного эффекта местного снотворного, как тут же подсказала память Виктории. Голова была тяжелой, мысли вязкими, как патока. Желание повернуться на другой бок и снова провалиться в небытие было почти физическим. Казалось, поднять веки — непосильная задача. Зачем? Ради чего?

Я лежала, уставившись в узор на балдахине, и чувствовала, как апатия затягивает меня, как трясина. Это было опасно. Очень опасно. Я знала это состояние. Видела его у пациентов, потерявших волю к жизни. Если я сейчас позволю себе сдаться, то уже не поднимусь. И тогда сценарий романа исполнится с фатальной неизбежностью: сумасшедший дом, наркотики, смерть в грязи.

Но что могло заставить меня подняться? Тоска по дому не работала — она лишь тянула на дно. Страх смерти? Он был приглушенным, абстрактным. Тогда что?

Я заставила себя думать.

До начала основных событий романа — до того самого ужина, где Александр и Кристина встретятся, — оставалось совсем немного. Если я хочу вырваться из этого брака, а не быть выброшенной из него на улицу обанкротившейся сумасшедшей, мне нужно было действовать.

Если я проваляюсь здесь в депрессии, то проснусь уже в мире, где сюжет набрал необратимые обороты.

Мысль о том, что время работает против меня, наконец прорезала толщу апатии, как скальпель. Нет, я не могу просто ждать. Я должна действовать. Нужно было встретиться с детективом, которого наймёт Самойлов, и дать ему конкретные указания, не раскрывая, откуда у меня информация. Нужно было искать новое жильё — тихое, незаметное, куда можно будет переехать в день икс. И мне нужно работать. Не для денег — деньги у меня теперь были, — а для восстановления профессиональной идентичности.

И, что самое сложное и неприятное, нужно было думать о Глебе.

Именно эта мысль заставила мои мышцы наконец напрячься. Я медленно, преодолевая тяжесть в каждой кости, села на кровати. Потом встала. Сделала несколько шагов к окну, распахнула шторы. Слепящий серый свет хлынул в комнату.

Я приняла душ, на этот раз обжигающе холодный, чтобы прогнать остатки снотворного и саморефлексии. Заставила себя съесть кусок тоста и выпить кофе. Еда казалась безвкусной, но она давала силы.

Затем вернулась к размышлениям о том имени, что затерялось среди любовной чепухи романа – Глеб Орлов.

Была в романе и детективная составляющая, введенная, очевидно, для придания глубины и напряжения.