Череда загадочных, жестоких убийств, которые всколыхнули Невоград. Жертвами становились люди из разных социальных слоев, связанные, казалось, лишь одним — все они незадолго до смерти обращались за медицинской помощью. Расследование зашло в тупик, пока случайно, благодаря своему редкому дару «чистого видения», улики не обнаружила Кристина Соколова. Она же, естественно, в процессе раскрытия преступления сблизилась с Александром, а в финале, публично разоблачив маньяка, получила всеобщее признание и славу.

Преступником оказался Глеб Ростов, лучший друг Александра, военный лекарь, ныне работающий в одной из городских клиник.

В романе его изобразили стереотипным глупым злодеем, психопатом и маньяком, убивавшим, как выяснилось, не ради выгоды или мести, а «ради самого процесса», из скуки и чувства превосходства. Его разоблачение было ярким, но пустым театральным жестом, нужным лишь для того, чтобы возвысить Кристину и дать Александру еще один повод восхититься ее уникальностью.

Сейчас же Глеб был не абстрактным злодеем из книги, а реальным человеком. Он приходил в этот дом, ужинал за одним столом, шутил с Александром. В памяти Виктории он оставался слегка насмешливым, циничным, но в целом приятным в общении человеком. Он бывал у них дома, участвовал в редких совместных ужинах.

И вскоре он начнет убивать. Первое убийство, согласно хронологии романа, должно было произойти еще до знаменитой измены Александра с Кристиной. До того момента, который был мне жизненно необходим как рычаг для развода. Теоретически я могла бы попытаться предотвратить эти смерти. Сообщить в полицию анонимно. Предупредить кого-то.

Но предотвратить первое убийство означало сбить сюжет с его накатанной колеи ещё до ключевого для меня события — измены Александра. Если я вмешаюсь сейчас, если первое убийство не произойдет или маньяка поймают раньше, вся цепочка событий собьется. А главное — не будет того самого вечера, когда их обоих под воздействием посторонних веществ занесет не в ту дверь. Без этого эпизода, без доказательств его измены, мой план с адвокатом Самойловым терял главный козырь. Я оказывалась в ловушке собственного милосердия: спасти незнакомых людей ценой своей свободы, а возможно, и жизни, учитывая, чем закончилась для Виктории эта история в оригинале.

Это осознание оставило во рту горький привкус, более сильный, чем у остывшего кофе. Я отставила чашку, встала и подошла к окну.

Я строила стратегию, исходя из текста дешёвого романа, как будто мир обязан был подчиняться его кривому сюжету. Но мир, как я уже успела убедиться, был сложнее, плотнее, обладал собственной инерцией и массой неучтённых деталей. Например, адвокат Самойлов. Или свекровь, чуть не отправившаяся к праотцам за завтраком.

Магия, возведенная здесь в ранг науки, стала здесь главным инструментом социального расслоения. Дар, данный от рождения, определял не только профессию, но и место в иерархии, доступ к благам, саму возможность полноценной жизни. Бездарные — те, кто не мог ощущать и направлять потоки маны, — были обречены на положение вечных аутсайдеров, обслуживающего персонала для одаренной элиты. Медицина, та самая сфера, где я чувствовала себя как рыба в воде, здесь была пронизана этим неравенством насквозь. Лекарь-манипулятор высшего уровня, способный срастить нервные окончания или остановить внутреннее кровотечение силой мысли и жеста, становился божеством. «Традиционный» хирург, даже виртуозный, считался в лучшем случае умелым ремесленником, а в худшем — архаичным пережитком.

И на этом фоне, поверх этой сложной, живой реальности, был натянут примитивный каркас любовного сюжета.

И прежде чем делать что-то для этого мира, мне нужно было сделать что-то для себя. Для того, чтобы не потерять последние опознавательные знаки собственной личности в этом чужом теле.

Я встала, прошла в будуар к изящному письменному столу из красного дерева, нашла в ящике лист плотной, кремовой бумаги и взяла перьевую ручку, которая оказалась на удивление удобной в руке.

Я вывела заголовок: «Кто я и что я люблю».

Я люблю коньки. Холодный, гладкий лёд под лезвиями, ритмичный скрежет, когда ты набираешь скорость, и это чувство полёта, почти невесомости, когда все проблемы остаются где-то там, за бортиком. Я всегда каталась по воскресеньям на открытом катке возле старого парка, потом пила обжигающий глинтвейн в маленьком киоске, и пальцы от холода едва разгибались, чтобы удержать бумажный стаканчик.

Я люблю вязать. Это медитативное, почти механическое действие, когда ряд за рядом под спицами или крючком рождается что-то тёплое и осязаемое. Я вязала сложные узоры, ирландские кружева, свитера с косами. Половина шкафа в моей старой квартире была завалена мотками пряжи всех цветов. Вязала я обычно под старые детективные сериалы или аудиокниги.