Я чувствую усталость всем телом. Злую, выматывающую, когда будто вынули всё, что держало внутри, и оставили пустоту. После рассказа о своей смерти внутри меня словно образовалась воронка. Но и эта пустота внутри оказывается может болеть, ныть незакрывшейся раной, невыплаканными слезами.

Каэлгард ничего не говорит. Не задаёт вопросов. Но и не жалеет, утешая. Он просто рядом и этого почему-то достаточно. Другого я не надеюсь от него получить.

Потом он встаёт.

Я вздрагиваю, сама не понимая почему. Напряжение возвращается мгновенно, словно тело вспоминает, что расслабляться ещё рано. Я слежу за каждым его движением, стараясь не упустить ни одного жеста.

Он уходит к деревьям и вскоре возвращается с охапкой сухих веток. Разводит костёр, огонь вспыхивает быстро, взметается высоким пламенем, словно по приказу, подчиняясь древней магии огня. Горит ровно и жарко, будто приручённое и послушное малейшему желанию дракона.

Я ловлю себя на том, что несмотря на страх казни и снившиеся мне кошмары, мне не хочется отодвинуться от огня подальше. Я как зачарованная сижу и смотрю, как языки пламени лижут темнеющее небо, уносятся крохотными горящими искорками к точкам звёзд.

Каэлгард исчезает снова и довольно быстро возвращается … с рыбиной.

Я не спрашиваю, как он её поймал. Просто принимаю это как данность. Как многое сегодня.

Он готовит молча. Запах жареной рыбы смешивается с дымом и свежестью озера. Желудок предательски сжимается, я вдруг понимаю, что страшно голодна. Не ела с утра вчерашнего дня или даже раньше. Я уже не уверена, ела ли я вообще в этом мире.

Все смешивается в голове, стирается этой ночью, улетает в темноту, вместе с дымом от костра.

Мужчина протягивает мне кусочек попробовать первой.

Не спрашивает, хочу ли. Не настаивает. Просто подаёт, как нечто само собой разумеющееся.

Я колеблюсь лишь мгновение, а потом беру. Пальцы дрожат, но не от страха, а скорей от слабости. Обжигаюсь о горячий кусок, что он держит голыми руками.

Ну еще бы! Он огненный дракон, он наверняка даже если взойдет в центр костра, то ничего не почувствует.

А я вскрикиваю и одергиваю пальцы. На глазах выступают слёзы от неожиданности. Дую изо всех сил на обоженную кожу, и, не выдержав, засовываю пальцы в рот.

Может это выглядит и не очень-то хорошо, и невесты драконов так себя не ведут, но сейчас мне на это просто наплевать.

Я даже не замечаю, как Каэлгард мимолетно хмурится, рассердившись на себя, и потом протягивает мне кусочек ко рту, предлагая взять губами.

Смущаюсь и краснею, к счастью в темноте этого не видно. Желудок предательски урчит, во рту выделяется слюна. Рыба пахнет просто божественно, и я не могу устоять. И сделать вид, что мне безразлично.

Так что я, недолго думая, открываю рот и беру губами кусочек рыбки.

Чуть не начинаю стонать от удовольствия. Она просто тает во рту, хрустит румяной корочкой.

Я ем медленно, осторожно, будто боюсь, что всё это исчезнет, стоит мне моргнуть. Но Каэлгард раз за разом подносит к моим губам новые кусочки. На его лице ничего не отражается, только однажды, когда я вдруг решаюсь посмотреть прямо в его глаза, мне кажется, что в их глубине, кроме отсветов от костра, полыхает ещё другой огонь. Более яркий и жаркий. Но он быстро гасит его.

Так быстро, что я не уверена, был ли он, или мне показалось это в неверном свете пляшущих языков ночного костра.

С каждым кусочком в тело возвращается тепло. Мысли становятся яснее. Я снова чувствую себя живой.

Каэлгард ест после меня. Отламывает крупные куски рыбы и отправляет в свой рот, облизывает пальцы, не стесняясь меня, просто получает удовольствие от вкусной еды, как обычный проголодавшийся мужчина.

Я сама себе удивляюсь, что такие мысли мне приходят в голову. Еще несколько часов назад я и представить не могла, что драконы существуют, а сейчас спокойно сижу, ем у него из рук и размышляю о том, что он — словно обычный мужчина. Мало чем отличается.

Разве что тем, что он — Дракон. И магии в нём столько, что хватит, чтоб перевернуть весь город вверх дном. А может и не только город. Но вместо это он сидит рядом, молчит и ест.

Когда костёр становится ниже, он устраивает место для ночлега. Расстилает плащ, подкладывает под него ветки лапника, чтобы было мягче. Делает всё так, будто делал это сотни раз. Только для себя. А теперь заботится обо мне, словно нет ничего естественней.

— Ложись! — произносит он глухо и устало. Но так, что у меня и мысли не возникает ослушаться или сделать по-своему.

А когда я подчиняюсь, он ложится рядом.

Не слишком близко. Так, что я чувствую его присутствие, но между нами остаётся пространство. Он не прикасается ко мне даже случайно.

Я лежу, напряжённая, вслушиваясь в ночные звуки. В шорох листвы. В треск догорающего костра. В его дыхание, ровное и спокойное.

Я должна бояться, — думаю я.