— Что… прям совсем никак-никак?

Смотрю на него с такой отчаянной, обнаженной надеждой, словно он прямо сейчас может переписать законы физиологии.

Лев Борисович смотрит мне прямо в глаза и медленно, неумолимо качает головой.

— Совсем, Кира. Нет.

Эти три слова падают на меня бетонной плитой.

— Но почему? Я же здорова! Я чувствую себя здоровой!

— Потому что беременность — это колоссальное испытание даже для абсолютно здорового мотора, — тон профессора становится строгим, врачебным, но в нем слышится искреннее сочувствие. — Во втором и третьем триместре объем циркулирующей крови в организме женщины увеличивается почти в полтора раза. Это огромная, экстремальная гемодинамическая нагрузка. Твое сердце, Кира, с его историей и перенесенными операциями, эту нагрузку просто не потянет.

Он делает паузу, давая мне осознать сказанное.

— Клапан не выдержит растущего давления. Начнется тяжелейшая сердечная недостаточность. Риск тромбозов, риск отторжения, риск гипоксии для плода… Кира, ты не выносишь этого ребенка. А если попытаешься, Роман с вероятностью в девяносто девять процентов потеряет и тебя, и малыша. Я не подпишу разрешение на этот суицид. Извини.

Я закрываю глаза.

Я знала. Господи, конечно же, я сама всё это прекрасно знала. Я читала медицинские статьи, я понимала свои диагнозы. Но где-то глубоко внутри, под слоями логики и разума, жила эта глупая, наивная надежда на чудо.

— Кирочка, — голос гинеколога, Анны Николаевны, вплетается в тишину кабинета, как спасательный круг.

Она встает из-за стола, подходит ко мне и осторожно накрывает мои ледяные, дрожащие пальцы своими теплыми ладонями.

— Послушайте меня. Плакать рано. Лев Борисович запретил вам вынашивать, и как врачи мы обязаны вас уберечь. Вы нужны своей дочери живой и здоровой. Вы нужны мужу. Но я не просто так сказала, что по женской части у вас всё идеально.

Я открываю заплаканные глаза и непонимающе смотрю на неё.

— Вы не сможете выносить ребенка сами, Кира, но вы абсолютно точно можете стать его биологической матерью.

Я судорожно сглатываю.

— Вы… вы про суррогатное материнство?

— Именно, — она уверенно кивает. — Мы возьмем вашу прекрасную, здоровую яйцеклетку. Возьмем материал Романа Андреевича. Наши эмбриологи создадут эмбрион — вашего стопроцентного, генетически родного ребенка. А вынашивать его будет здоровая, специально подготовленная женщина. Вы будете присутствовать на УЗИ, будете слушать его сердцебиение, вы возьмете его на руки прямо в родильном зале.

Я делаю глубокий, рваный вдох.

Слезы всё еще текут по щекам, но теперь это слезы облегчения. Мой мир не рухнул. Да, путь будет другим. Не таким, как в красивых фильмах. Но разве в нашей с Ромой истории хоть что-то было простым и стандартным? Мы всегда шли своим путем. Напролом.

Я быстро вытираю щеки тыльной стороной ладони, расправляю плечи и встаю с кушетки.

— Какие анализы нужно сдать Роме для начала протокола ЭКО?

***

Я выхожу из кабинета через пять минут, сжимая в руке направление в репродуктивный центр.

Рома стоит у окна в конце коридора. Широкоплечий, огромный, напряженный, как натянутая тетива. Увидев меня, он мгновенно срывается с места.

Его глаза сканируют мое лицо, замечают следы недавних слез, и он тут же мрачнеет, готовый разнести эту клинику по кирпичику.

— Что сказали? Всё плохо? — хрипло спрашивает он, хватая меня за плечи.

Я смотрю на своего мужа. На мужчину, который стал моим воздухом, моим исцелением и моим домом. И вдруг во мне просыпается непреодолимое желание немного сбить этот зашкаливающий градус драмы.

— Не получится, — трагично выдыхаю я и покорно опускаю голову, пряча хитрый блеск в глазах.

Рома тут же сгребает меня в охапку. Сильно, бережно, пряча от всего мира.

— Ну ничего, маленькая моя, ничего, — глухо бормочет он, зарываясь лицом в мои волосы и успокаивающе гладя по спине. — Мы можем усыновить. Детдомов полно, найдем нашего…

Я отстраняюсь, поднимаю голову и абсолютно невинно, хлопая мокрыми ресницами, смотрю прямо ему в глаза:

— А можешь сделать так же, как с Ликой. Просто заделаешь кому-нибудь ребенка, а она потом от него откажется. Мы и заберем. Идеальный план же?

Повисает гробовая пауза. Глаза Ромы медленно расширяются. Кажется, он даже дышать перестает, глядя на меня совершенно ошарашенно, словно у меня на лбу только что выросли рога.