Мы жили как соседи. Как очень дружные, уважающие друг друга соседи по коммуналке.

Каждый вечер, ровно в одиннадцать, Рома целовал Виту, желал мне спокойной ночи и уходил в свою берлогу на первом этаже. И дверь его спальни закрывалась.

Он держал дистанцию с таким ослиным упрямством, что мне иногда хотелось запустить в него сковородкой. Никаких случайных касаний, никаких поцелуев. Максимум — поправит мне прядь волос или приобнимет за плечи.

Он решил, что я осталась ради ребенка, и не хотел давить, боясь снова меня спугнуть. Это его дурацкое, мужское благородство сводило меня с ума. Я уже из кожи вон лезла: ходила перед ним в его футболках, надевала короткие шорты, «случайно» забывала халат, выходя из душа.

Романов только сглатывал, темнел глазами, стискивал челюсти так, что скрипели зубы, и… уходил работать.

Крепость держала глухую оборону.

Раздался звонок в дверь.

Я подхватила Виту на бедро и пошла открывать. На пороге стоял Егор.

В руках у него был огромный плюшевый заяц и коробка пиццы. Брат выглядел просто отлично: подтянутый, свежий, в глазах снова появился тот самый уверенный блеск. Работа тренером в клубе Ромы и Дена вернула его к жизни. Он вообще не пил, пахал как проклятый, и пацаны в зале его обожали.

— Привет, девчонки! — Егор широко улыбнулся, вваливаясь в прихожую.

Вита, увидев дядю, тут же начала радостно дрыгать ногами и тянуть к нему ручки.

— Иди к дяде Егору, мой сладкий пирожок, — брат сгрузил мне коробку с пиццей, бросил зайца на пуфик и забрал малышку, тут же подбрасывая её под потолок. Вита залилась смехом. — Кир, она тяжелая стала, как гиря! Ромка её там протеином, что ли, подкармливает?

— Она сегодня на четвереньки встала! — с гордостью похвасталась я, забирая пиццу на кухню. — Еще пару месяцев, и начнет по дому носиться, придется всё к полу прибивать.

Егор прошел за мной, посадил племянницу на колени и начал строить ей смешные рожицы.

— Слушай, — он поднял на меня глаза, пока Вита увлеченно жевала его палец. — Там родители ваши опять звонили. Спрашивают, мы на Новый год все вместе собираемся или как? И между делом так, аккуратненько поинтересовались, не намекал ли Ромка на ЗАГС.

Я закатила глаза и тяжело вздохнула, доставая тарелки.

— Какой ЗАГС, Егор? Он запирается от меня на ночь. Я скоро начну сомневаться в своей привлекательности.

Брат рассмеялся.

— Кир, ну ты же его знаешь. Он себе вбил в голову, что он не имеет права на тебя давить после всего, что было. Он же всем мозги в зале делает. Чуть что не так — на грушу кидается. Ему эту плотину прорвать надо, иначе он скоро от спермотоксикоза на людей бросаться начнет.

— А я что делаю?! — возмутилась, наливая нам чай. — Я уже перед ним чуть ли не стриптиз танцую! А он глаза в пол — и «Спокойной ночи, Кира».

— Плохо танцуешь, значит, — раздался от дверей знакомый, насмешливый голос.

Мы с Егором одновременно обернулись.

В дверях кухни стояли Рома и Ден. Видимо, приехали вместе с работы.

Рома выглядел уставшим, но, увидев Виту на руках у Егора, мгновенно преобразился. Он бросил ключи на тумбочку, подошел к нам и, даже не переодевшись, забрал у брата дочь.

— Привет, моя чемпионка, — пробасил он, утыкаясь носом в пухлую шею Виты и вдыхая её запах.

Малышка тут же вцепилась крошечными пальчиками в его волосы, радостно агукая.

А я стояла с чайником в руках, чувствуя, как краска медленно, но верно заливает мои щеки, шею и, кажется, даже уши. Спалилась. Причем так позорно, на весь дом.

Ден, стоящий в дверях, изо всех сил кусал губы, чтобы не заржать в голос. Он перевел лукавый взгляд с меня на красного, как рак, Егора, который вдруг очень заинтересовался узором на обоях.

— Ну, — Ден многозначительно откашлялся и попятился в коридор. — Ромыч, я пойду. Документы мы подписали, а у вас тут, я смотрю, намечается… урок хореографии.

— Я, пожалуй, тоже — тут же подхватил Егор, бочком продвигаясь к выходу и на ходу выхватывая кусок пиццы из коробки. — Мне завтра первую тренировку вести. Приятного аппетита, голубки!

— Предатели, — одними губами прошипела я им вслед.

Хлопнула входная дверь.

Мы остались одни.

Точнее, втроем.

Рома медленно оторвал взгляд от дочери и посмотрел на меня. В его штормовых глазах плясали такие откровенные, темные и голодные черти, что у меня мгновенно пересохло во рту.

— Время позднее. Пойду уложу её, — голос у него был ниже обычного. С хрипотцой, от которой по моему позвоночнику побежал табун мурашек.