Утро выдалось суматошным.

Сегодня у нас с Виталиной Романовной был важный день — плановый прием у кардиолога. Нам нужно было сделать свежее ЭХО-КГ и посмотреть, как ведет себя её моторчик.

Я проснулась рано, быстро оделась, собрала сумку с памперсами, пеленками и питанием. Заглянула в комнату Ромы — естественно, дверь я не дергала, но сквозь щель внизу было темно и тихо. Учитывая, что он вчера опять полночи висел на телефоне с Майами, решая проблемы с американцами, спал он сейчас мертвым сном.

Будить его я не стала. Ему нужен был отдых, а я прекрасно могла справиться с одной поездкой в клинику.

Я написала на желтом стикере короткую записку: «Уехали с Витой на плановое ЭХО. Спи! Завтрак в холодильнике. Будем к обеду. Кира». Прилепила стикер на самое видное место на дверце холодильника, аккуратно упаковала малышку в автолюльку и мы поехали.

***

Кардиоцентр встретил нас стерильной чистотой и тишиной.

Пожилой профессор, Лев Борисович, долго водил датчиком узи по крошечной грудной клетке Виты. Малышка вела себя героически — только хмурила бровки, когда холодный гель касался кожи.

Я сидела рядом, вцепившись пальцами в край кушетки, и не сводила глаз с монитора. Я знала эти черно-белые пульсирующие пятна слишком хорошо. Я сама выросла в таких кабинетах.

— Ну-с, что я могу сказать, мамочка, — наконец произнес врач, вытирая грудку Виты салфеткой и возвращая её мне на руки.

— Я не мама, я… — начала было, но тут же осеклась. Сейчас это не имело никакого значения. — Что там, Лев Борисович?

Профессор сел за свой стол, просматривая распечатанные снимки.

— А там всё вполне прилично. Для её диагноза, разумеется, — он тепло улыбнулся, видя, как я напряглась всем телом. — Выдыхайте. Никакой экстренной хирургии нам сейчас не требуется. Девочка растет, набирает вес, и сердце растет вместе с ней.

— А клапан? — я подалась вперед, инстинктивно прижимая Виту к себе. — Какая степень регургитации? Градиент давления на легочной артерии не вырос? Фракция выброса в норме?

— Цифры стабильные, — успокаивающе кивнул профессор. — Регургитация остается на уровне первой-второй степени. Гемодинамика не нарушена. Сердечная мышца справляется с нагрузкой, компенсаторные механизмы работают отлично. Да, дефект есть, и никуда он сам по себе не денется, но сейчас он не угрожает её жизни. Мы дадим ей время окрепнуть, наесть щеки. Если динамика сохранится такой же положительной, об операции будем думать ближе к году, а то и позже.

Я закрыла глаза, чувствуя, как из легких со свистом выходит воздух, который я, кажется, задерживала с самого утра.

Слава богу.

В этот самый момент в моей сумке, лежащей на кушетке, настойчиво зажужжал телефон. Я дернулась, но доставать не стала.

— Значит, продолжаем пить те же препараты? — уточнила, аккуратно застегивая бодик на Вите.

Телефон зажужжал снова. Долго, непрерывно.

— Да, схему лечения оставляем прежнюю. И контроль через два месяца, — Лев Борисович начал заполнять медицинскую карту.

Телефон затих на секунду, а потом завибрировал в третий раз, противно дребезжа по пластику кушетки.

— Да ответьте вы уже, — усмехнулся врач. — А то ваш абонент сейчас телефон оборвет. Я пока распечатаю заключение.

— Извините, — я неловко улыбнулась, подхватила Виту на одну руку, а второй полезла в сумку. Но пока я нащупала аппарат на самом дне, звонок сбросился.

Я глянула на экран. Семь пропущенных.

От Ромы.

Мое сердце екнуло. Видимо, проснулся, прочитал записку на холодильнике и его переклинило. Для него слова «кардиолог» и «Вита» в одном предложении — это красная тряпка для быка.

Я не стала перезванивать прямо в кабинете. Убрала телефон в карман, забрала у профессора стопку бумаг, тепло поблагодарила его и вышла в коридор.

Упаковала уже засыпающую Виту в автолюльку, закинула сумку на плечо и достала телефон, собираясь набрать Романова, чтобы успокоить этого параноика.

Но сделать этого я не успела.

— Кира!

Громкий, хриплый, отчаянный крик разнесся по стерильному, тихому коридору элитного кардиоцентра, заставив обернуться парочку медсестер у поста.

Я вскинула голову.

В конце коридора стоял Рома.

В накинутой прямо поверх домашней футболки расстегнутой куртке, в спортивных штанах. Волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается, словно он бежал сюда всю дорогу от самой Рублевки.