Мои руки уже выхватывали из сумки нужные пучки трав, ступку, маленький походный котелок. Но его горячие, сухие, чуть шершавые пальцы вдруг неожиданно сомкнулись на моем запястье. Это движение было настолько слабым, почти невесомым, что я замерла на месте. Я посмотрела на него. Его глаза, блестящие от лихорадочного жара, смотрели на меня с выражением такой глубокой, такой пронзительной благодарности, смешанной с усталостью, что у меня мгновенно перехватило горло, а сердце пропустило удар.

— Эйра, — прошептал он, облизывая сухие губы. — Пожалуйста. Просто побудь со мной. Вот так, рядом. Просто держи меня за руку. Этого достаточно. Этого более чем достаточно.

Я смотрела на его бледное, измученное лицо, на синие тени под потускневшими глазами, на его длинные, красивые пальцы, которые сейчас были такими беззащитными на моем запястье, и чувствовала, как внутри меня что-то рушится и одновременно возрождается. Весь мой гнев, весь мой страх, вся моя ярость — всё это схлынуло, оставив после себя только звонкую, кристально чистую нежность.

Я медленно выдохнула, и с этим выдохом ушло всё напряжение. Я отложила ступку в сторону, крепко, но бережно сжала его пылающую ладонь обеими руками и поднесла ее к своим губам, чтобы согреть своим дыханием его ледяные пальцы.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Хорошо, Лайам. Я здесь. Я остаюсь. И я никуда не уйду. Обещаю тебе. Клянусь своей магией.

Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось — оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его — бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, — я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда.

Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь — восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями — он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия.

Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы — мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию — мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него — моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза — по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду — я едва не разрыдалась от облегчения.

На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка.

— Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, — прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки.

Я оторвалась от помешивания очередного отвара — на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом — и приподняла бровь.

— Преимущества? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. — Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки?