И от этого взгляда мне стало страшно. Потому что он делал Лайама не врагом, от которого нужно защищаться, а кем-то совсем другим. Кем-то, кому я, возможно — только возможно, — хотела бы доверять.

Ладно. Пусть так. Я тоже умею держать слово. Я дала согласие — пусть и вынужденно, — а я никогда не нарушаю своих обещаний.

— Тогда идем, — сказала я, резко отворачиваясь, чтобы скрыть от него дурацкий румянец, который заливал мои щеки, шею, даже кончики ушей. — Найдем эту чертову кошку. Пока она не сожрала чью-нибудь дипломную работу и не оставила нас без выпуска.

Он усмехнулся — я услышала эту усмешку, почувствовала ее кожей, — и пошел следом. Его шаги были тихими, почти неслышными, но я знала, что он идет за мной. Только на этот раз он не хватал меня за руку, не пытался направить, не указывал, куда идти. Просто шел рядом, держа дистанцию ровно в полшага, и молчал.

И это молчание — глубокое, спокойное, уютное — больше не давило. Оно окутывало нас, как теплое одеяло, и впервые за эту бесконечную, изматывающую ночь я почувствовала что-то, отдаленно напоминающее надежду.

Я не знала, правильно ли поступаю. Не знала, чем обернется это вынужденное сотрудничество, это свидание, это обещание, которое я дала. Не знала, не разрушит ли оно те барьеры, которые я так старательно выстраивала три года. Но в одном я была уверена на все сто процентов: Лайам ap’Шайн только что получил от меня обещание, которое может сильно все изменить.

И судя по тому, как он улыбался в темноте — я заметила краем глаза, когда поворачивала в коридор, ведущий к восточному крылу, — он прекрасно это понимал. Он получил свой шанс. И теперь все зависело только от того, как он им распорядится.

Ночь навалилась на Академию Стихий не просто темнотой. Она сошла с небес тягучей, удушливой патокой, пропитала собой древние камни стен и выгнала из коридоров даже самые смелые сквозняки. Тьма здесь была осязаемой субстанцией: она клубилась под высокими сводами, жадно глотала свет редких магических светильников и искажала пространство, превращая знакомые переходы в лабиринт теней. Я шла по этому лабиринту, чувствуя, как под подошвами сапог хрустит невидимая в полумраке пыль, и с каждым шагом мое раздражение росло, скручиваясь в груди тугой пружиной.

За моей спиной, в каких-то жалких полушаге, двигался он. И это «полшага» ощущалось острее, чем приставленный к лопаткам кинжал. Потому что Лайам ap’Шайн не просто шел. Он заполнял собой все пространство, вытесняя кислород и здравый смысл. От него волнами исходило тепло — не физическое, хотя я знала, что его кожа горячая, как печное жерло, а какое-то ментальное, ауральное. Уверенное. Наглое. Раздражающе-спокойное. Он шагал так, словно мы не рыскали по запретным зонам Академии в три часа ночи в поисках сбежавшей твари из вивария, а совершали променад по парковой аллее.

Я слышала его дыхание. Ровное, глубокое, размеренное. Оно касалось моего затылка, путалось в волосах, выбившихся из строгого пучка, и вызывало стайки мурашек, марширующих вниз по позвоночнику. И эта физическая реакция бесила меня больше всего. Я сжала зубы так, что заныли скулы.

— Итак, — его голос разрезал вязкую тишину, словно нож — бархат. Низкий, с легкой хрипотцой, он всегда звучал так, будто Лайам только что проснулся и еще не до конца решил, хочет он флиртовать или уничтожать. Мы как раз вышли к винтовой лестнице, ведущей в заброшенное астрономическое крыло. — Позволь мне резюмировать вводные, чтобы убедиться, что мой гениальный мозг не упускает деталей. Ты разыскиваешь некую Багиру. Прозрачную кошку. Которая умеет становиться абсолютно невидимой по своему желанию. Которую не берут поисковые заклинания высшего порядка, включая те, что плел лично декан факультета Следопытов. Которую ты, движимая исключительно альтруизмом и страхом перед отчислением, ищешь уже четыре часа. Я правильно понимаю ситуацию?

Я не оборачивалась, продолжая подниматься по стертым ступеням. Каблуки моих сапог выбивали по камню четкую, злую дробь.

— Ты забыл добавить, — процедила я, и мой голос прозвучал глухо и напряженно, как натянутая тетива, — что эта кошка еще и наглая, как пьяный тролль на ярмарке. И царапается так, будто в ее когтях яд василиска. И у нее, кажется, есть личная вендетта против меня и моей мантии. Прошлую она порвала в клочья.

За моей спиной раздался смешок. Тихий, горловой, он эхом заметался по узкому колодцу лестницы.

— О, так ты сравниваешь меня с этой кошкой? Я польщен. Безмерно. Знаешь ли, в Древнем Шаанаре кошки считались священными животными, проводниками между мирами. Их почитали как божеств. Приятно осознавать, что в твоей картине мира я занимаю столь высокое положение. Божество и священное животное в одном лице.