И Лайам пошел вниз по лестнице, чувствуя ее шаги за спиной. Внутри пульсировало одно-единственное чувство — горячее, нетерпеливое, обещающее. «Я рядом», — сказал он ей без слов. И это была чистая правда. Он будет рядом. Сколько бы она ни пыталась его оттолкнуть. Он докажет ей, что он — не пустое место. Не приложение. Не раздражающий фактор.

Он — тот, кто всегда придет.

Коридор мужского общежития Академии Высших Искусств никогда не был местом, предназначенным для прогулок. Особенно после отбоя. Особенно для девушки. Здесь сам воздух, казалось, был пропитан вековой пылью, застарелым табаком и тем особым сортом тишины, который давит на барабанные перепонки, заставляя сердце биться быстрее от каждого случайного скрипа. Я ступала по щербатому каменному полу, и каждый мой шаг звучал как оглушительный набат, разносясь под мрачными арочными сводами. Мне казалось, что даже стены здесь обладают глазами и ушами, и сейчас они с осуждением взирают на позднюю визитершу, рискнувшую сунуться в царство холостяцкого хаоса.

Но отступать было некуда. Сбежавшая нечисть третьего уровня — это не та проблема, которую можно отложить до утра. Это даже не проблема, это катастрофа с клыками и скверным характером, и единственный человек, способный справиться с ней без лишнего шума, жил именно здесь. Феликс, лучший некромант курса, мрачный гений с вечно уставшими глазами.

По крайней мере, я так думала, пока на мое запястье не опустилась горячая, словно раскаленная сталь, ладонь.

Это не было прикосновением. Это был захват. Мгновенный, неумолимый, лишающий воли. Я даже не успела понять, откуда он взялся — высокая тень отделилась от стены, слившись с полумраком настолько органично, будто была его порождением. Лайам.

— Ты что?..

Договорить я не успела. Он дернул меня за собой, и мое тело, подчиняясь грубой физической силе, потеряло равновесие. Каблуки сапог проскрежетали по камню, оставляя, наверное, белые царапины на древнем полу, но он не обратил на это ни малейшего внимания. Его пальцы, длинные, с выступающими костяшками, сомкнулись на моей руке, как стальной браслет. Не больно — нет. Он умел рассчитывать силу. Это было хуже, чем боль. Это была демонстрация власти. Крепко. Так крепко, что я физически чувствовала каждый удар его пульса, передающийся через горячую кожу к моему замершему запястью. Попробуй вырваться. Это было не приглашение, а насмешка.

Единственными свидетелями моего позора были редкие магические светильники, разбросанные по стенам. Они не горели, а умирали, испуская тусклое, синюшное сияние, похожее на болотные огни. В их бледном свете его спина, обтянутая тонкой белой рубашкой, казалась монолитной скалой. Я видела, как под влажной от испарины тканью перекатываются мышцы — напряженные, словно канаты, узлы лопаток двигались, как поршни, при каждом его широком, уверенном шаге. Он не оборачивался. Ему это было не нужно. Он тащил меня за собой, как охотник тащит пойманную добычу в свое логово, и от этого осознания внутри меня начал подниматься липкий, обжигающий стыд, смешанный с яростью.

— Отпусти! — прошипела я, упираясь каблуками в пол так сильно, что, казалось, еще немного — и камень треснет. Я попыталась затормозить свободной рукой, хватаясь за выступы в кладке, но пальцы лишь скользили по холодной, замшелой поверхности. — Лайам! Ты с ума сошел⁈ Что ты творишь⁈

Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. В нем звенело что-то такое, от чего воздух становился вязким, как кисель. Я слышала только его дыхание — не сбитое, а какое-то механически-ровное, и завывание ветра где-то внизу, в запутанных лабиринтах подвалов. В этом коридоре мы были совершенно одни. Пленница и конвоир.

— Лайам! — вложив в голос всю силу отчаяния, я рванула руку на себя с такой амплитудой, что в плече что-то угрожающе хрустнуло.

Он наконец остановился. Резко, как вкопанный. Тишина упала на нас, словно могильная плита. Я тяжело дышала, растирая освобожденное запястье. Кожа под его пальцами горела, будто ошпаренная кипятком, и, я уверена, наутро там расцветут багровые следы. От возмущения у меня даже слезы выступили на глазах, но я скорее бы умерла, чем позволила им пролиться при нем.

— Ты совсем берега попутал? — выдохнула я, пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Я пришла к Феликсу! По делу! Мне нужна его помощь, жизненно необходима, а не твои… твои пещерные замашки!

Я запнулась. Как назвать то, что он делал? Ревность? Забота? Спортивный интерес? Это не было помощью. Это было тем, что пугало меня в людях больше всего — присвоением чужой воли. Словно он увидел, что какая-то женщина посмела обратиться за поддержкой к другому мужчине, и какой-то древний, доисторический предохранитель внутри его черепной коробки перегорел, сорвал резьбу и заставил действовать не разумом, а инстинктами. Как будто я была вещью, на которую он уже мысленно повесил ярлык «МОЕ», и любое посягательство извне должно было караться немедленно и показательно.