И сердце мое, глупое, предательское, бешеное сердце, больше не замирало в тревожном ожидании. Оно билось ровно, глубоко, мощно и спокойно, словно наконец-то оказалось на своем единственно верном месте. Рядом с ним.

Свидание пошло не так не с первой минуты. Оно пошло не так еще до того, как началось. Оно было обречено в тот самый миг, когда вселенная, циничная и беспощадная шутница, столкнула меня с Лайамом ap’Шайном. Хотя, если уж быть до конца честной с самой собой — а этот день, кажется, настал, — я должна была ждать катастрофы. Обязана была. С Лайамом ap’Шайном ничто, никогда и ни при каких обстоятельствах не шло по плану. Это был незыблемый, высеченный в граните мироздания закон, такой же абсолютный, как закон магического притяжения, как невозможность воскрешения из мертвых или как правило трех ингредиентов в зельеварении, нарушив которое ты не просто испортишь отвар, а устроишь локальный апокалипсис в отдельно взятой лаборатории. Лайам — это синоним хаоса. Лайам — это гарантированные неприятности, упакованные в ослепительную улыбку и серые, как штормовое море, глаза. Лайам — значит, что твой идеально распланированный, выверенный до секунды день полетит в раскаленную бездну, рассыпаясь пеплом твоих иллюзий о контроле, и ты ничего, абсолютно ничего не сможешь с этим поделать. Оставалось только принять это как данность. Как погоду. Как смертную кару за неведомые грехи в прошлой жизни.

Мы вышли за кованые, увитые зачарованным плющом ворота Академии, и солнце, такое ласковое и обманчиво-нежное с утра, теперь припекало макушку с беспощадностью инквизитора, заставляя жмуриться и прятать глаза. Воздух плавился, дрожал над брусчаткой, и весь мир казался немного зыбким, нереальным. Я старалась держаться на расстоянии — жалкие полшага, не больше, мой крошечный островок безопасности, — но он каким-то дьявольским, противоестественным образом все время оказывался ближе. Это была не поступь, это была какая-то магия притяжения наоборот, работающая исключительно на мои нервы. То его плечо, твердое и горячее даже сквозь ткань рубашки, коснется моего — будто невзначай, но я-то чувствовала этот микроскопический электрический разряд. То его рука, сильная, с длинными пальцами, унизанными парой серебряных колец, заденет мою ладонь, посылая стайку мурашек от запястья прямо к затылку. То он наклонится, перекрывая путь и заставляя меня вдохнуть запах моря, грозы и сандалового дерева, чтобы указать на какую-то совершенно идиотскую витрину с антикварными астролябиями, и его дыхание — горячее, чуть влажное — пощекочет мне ухо, опалит шею, и я на секунду забуду, как дышать.

— Ты специально? — не выдержала я, отшатываясь, словно ошпаренная кошка. Мой голос прозвучал резче, чем хотелось, сорвавшись в хрипловатый фальцет.

— Что именно? — Его глаза, эти два серых омута, в которых плясали черти и отражалось летнее небо, были сама вселенская невинность. Просто образец добродетели на холсте мироздания. Акварельная святость.

— Нарушаешь мое личное пространство! Ты стираешь его в порошок, Лайам! Между нами должна быть дистанция!

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь. — Он растянул губы в медленной, почти ленивой улыбке, от которой у любой нормальной девушки подкосились бы колени. И я поняла: знает. Еще как знает, змей искуситель. Он наслаждался каждой секундой этого неравного боя. Моим сбитым дыханием, моими пылающими щеками, моей жалкой, агонизирующей обороной.

Мы вышли на центральную площадь, где шумел, гудел и переливался всеми цветами воскресный рынок. Это была симфония жизни: торговцы надрывали глотки, расхваливая свой товар так, будто от этого зависела их судьба, воздух был плотным и пряным от запаха свежей выпечки, жареных каштанов, карамелизированных яблок, специй и чуть влажной шерсти. Дети, визжащие, словно стая диких фей, носились между лотками, пугая раскормленных голубей до полусмерти. Разноцветные навесы трепетали на ветру, создавая иллюзию праздника, карнавала, где можно просто быть собой. Я почти расслабилась. Почти позволила себе поверить, позволила этой дурацкой, хрупкой надежде прорасти сквозь броню моего скепсиса, что этот день может пройти нормально. Что мы просто два человека, гуляющие по городу. И в этот самый момент, когда моя защита дала крошечную трещину, Лайам замер на полушаге. Не просто остановился — он окаменел. Я физически ощутила, как пространство вокруг него сгустилось, наполнилось холодом, будто кто-то распахнул невидимую дверь в склеп.

— О нет, — выдохнул он. Это было даже не слово, это был тихий, полный смертельной обреченности стон, адресованный равнодушным небесам.