— Неважно. Это мои личные размышления, — он покачал головой с той непреклонной, упрямой окончательностью, которую я знала слишком хорошо. — Давай просто продолжим. Я клянусь своей магией, я буду предельно внимателен.

Мы продолжили. И он сдержал слово. Внешне. Он был внимателен, он отвечал виртуозно, он повторял сложнейшие техники с точностью часового механизма. Но я чувствовала, что это лишь поверхность, глянцевый фасад. Под ним, на чудовищной, неизведанной глубине, кипело что-то темное, обжигающее, вулканическое. Что-то, что он категорически не хотел показывать мне. Скрывал свою бурю за стеной спокойствия. Я не стала давить дальше. У него были свои скелеты в шкафу, у меня — свой монокль в розарии. Может быть, когда-нибудь, в другой жизни, где нет долгов перед семьей и смертельных практик, мы сможем рассказать их друг другу. Но не сегодня. Не сейчас.

Через час, когда пергаменты были исчерканы схемами, а мои виски начало ломить от усталости и эмоционального истощения, я закрыла учебник.

— На сегодня достаточно, — сказала я, чувствуя бесконечную, выматывающую пустоту. — Ты полностью готов к практике. Я в тебе уверена. Завтра в Мертвых Топях всё и решится.

— Спасибо тебе, Эйра, — сказал он, и его голос внезапно дрогнул, наполнившись такой всепоглощающей, истовой, глубокой благодарностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а сердце сжалось в горячий комок. — За всё, что ты для меня сделала. За каждое занятие. За каждую бессонную ночь над учебниками. За каждую тренировку, где ты вдалбливала в меня эту проклятую теорию. Я бы не справился без тебя. Клянусь. Не справился бы.

— Справился бы, — ответила я, отводя взгляд, потому что смотреть в его горящие глаза было невыносимо больно. — Ты чертовски способный и талантливый целитель, Лайам. Просто иногда ты невероятно, ослепительно, бесишь своей упертостью.

— Как и кое-кто, кого я знаю, — он улыбнулся уголком рта. Тепло и грустно.

Я начала молча собирать свои разбросанные учебники, конспекты и артефакты, нервно запихивая их в потертую кожаную сумку. Он не двигался с места. Сидел за столом, словно пригвожденный к стулу, уставившись куда-то в пространство перед собой. В его лице, обычно таком живом и подвижном, застыла какая-то странная, несвойственная ему глубокая, вековая мрачность.

— Ты идешь? — спросила я, застегивая ремешок сумки. — Уже поздно. Библиотеку скоро закрывают.

— Нет, — глухо ответил он, не оборачиваясь. — Я еще немного посижу здесь. Подумаю.

— О чем? — я сделала шаг к нему, не в силах уйти просто так.

— О разном, Эйра, — он не стал уточнять. Отгородился от меня этим «разным», как каменной стеной.

Я пожала плечами, делая вид, что мне всё равно. Может, он просто нервничает перед завтрашней смертельной практикой. Может, обдумывает сложнейшие техники исцеления некротических ран, которые мы сегодня разбирали. А может — и эта мысль, острая и сладкая как запретный плод, внезапно и безжалостно кольнула меня прямо в солнечное сплетение, — может, он всё еще ослеплен той черной, холодной, убийственной яростью из-за Корнелиуса, которую я увидела в его глазах. Но это не мое дело. Это не может быть моим делом. У него своя жизнь, свои тайны, своя война. У меня своя. Мы просто занимаемся вместе. Просто учитель и ученик. Просто две параллельные вселенные, которые случайно соприкоснулись в этой пыльной библиотеке. Просто…

Я резко оборвала эту мысль, не дав ей укорениться, не дав ей дать ростки надежды, и быстрым шагом направилась к выходу. У самой двери, сжимая пальцами холодную медную ручку, я обернулась. Он сидел всё в той же позе — неподвижно, застыв, как каменное изваяние скорби, глядя в одну точку. Магические лампы, парящие под потолком, отбрасывали на его лицо причудливые, дрожащие тени, делая его визуально старше, жестче, мрачнее. Лицо воина перед битвой.

— До завтра, Лайам, — сказала я, и мой голос эхом разнесся под древними сводами.

— До завтра, Эйра, — ответил он, так и не повернув головы. Его голос был пропитан обещанием, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику.

Я вышла в холодный, гулкий коридор и тихо, осторожно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как бешено колотится сердце. Завтра — практика в кишащих нежитью Мертвых Топях. Завтра его жизнь будет висеть на волоске. Завтра всё решится. И для него, и, возможно, для меня тоже. А сейчас мне нужно было просто, переставляя непослушные ватные ноги, дойти до своей холодной одинокой комнаты, пытаясь не думать о том, почему его полный смертельной тьмы мрачный взгляд засел ржавой занозой у меня в голове и отчаянно, мучительно не желал исчезать.

Лайам ap’Шайн сидел в библиотеке.