У меня внутри всё взорвалось. Краска, предательская, горячая, залила не только щеки, но и шею, и даже мочки ушей. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы выдать какую-нибудь уничижительную колкость, поставить его на место, напомнить, что я больше не его наставник, но и не его подружка. Но он опередил меня. Он сделал шаг в сторону, освобождая мне проход, и слегка поклонился, указывая на залитый утренним солнцем свободный столик у окна. Жест был плавным, полным скрытой грации хищника.

— Позавтракаем вместе? — спросил он, и это был не вопрос. Это была констатация факта. — Я как раз взял круассаны. И имбирный чай. Твой любимый. Видишь, я помню.

И мой план рухнул. План «Библиотека», план «Забыть», план «Холодная отстраненность» — всё полетело в бездну. Потому что он помнил. Он помнил, какой чай я люблю. Он стоял здесь, на моем пути, с этим чаем и этими круассанами, и смотрел на меня так, будто всё уже решено. Будто у меня нет выбора. И самое ужасное — в этот момент, глядя в его серые, полные золотого огня глаза, я поняла, что выбора у меня действительно нет. Я пропала.

Воздух в столовой был спертым, густым, пропитанным запахом вываренной капусты, подгоревшего масла и металлическим привкусом от начищенных до блеска подносов. Этот запах, казалось, въедался в одежду, в волосы, в саму душу. Я стояла напротив Лайама, сжимая в вспотевших пальцах ремешок сумки так, словно это была рукоять спасительного меча, способного разрубить это напряжение. Он смотрел на меня, и его взгляд — этот невозможно теплый, обволакивающий серый шторм — выбивал из легких весь кислород.

Я уже открыла рот. Губы приоткрылись ровно настолько, чтобы исторгнуть короткое, рубящее, как удар хлыста, слово: «Нет». Решительно. Твердо. Бесповоротно. Я представляла, как это будет выглядеть со стороны: ледяная вежливость, легкий кивок, благодарность за потраченное время и эффектный, гордый разворот на каблуках к тому спасительному дальнему столику в углу, где меня ждали верные союзники — одиночество, покой и абсолютная, герметичная тишина.

Там не было места этой невыносимой дрожи в коленях, там не было этих серых глаз, которые, казалось, видели меня насквозь, считывая с кожи каждую мурашку. Я уже набрала полную грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную бездну, уже сформулировала отказ — вежливый, филигранный, но способный заморозить кровь в жилах быстрее, чем любое боевое заклинание, — когда мой взгляд, брошенный поверх его широкого плеча, споткнулся и разбился вдребезги о реальность.

В столовую входил Корнелиус Монтгомери. Собственной персоной. И это явление было сродни маленькому стихийному бедствию, заключенному в шелк и наглухо застегнутый на все пуговицы сюртук бутылочно-зеленого цвета. Цвета тины, цвета застоявшейся воды, цвета тоски.

Он шествовал, и в этом шествовании было столько самолюбования, что воздух вокруг него, казалось, должен был звенеть и искриться от перенасыщения эго. В глазу его поблескивал монокль — нелепый, архаичный аксессуар, который он носил не ради плохого зрения, а ради того, чтобы мир лучше видел его, единственного и неповторимого Корнелиуса.

Его взгляд сканировал зал с методичностью хищника, неторопливо пережевывающего пространство. Он не заметил меня сразу — он вообще редко замечал что-либо, выходящее за пределы его собственного божественного отражения, — но его водянисто-голубые глазки уже ползли по рядам, словно жирные гусеницы, оставляя за собой липкий след.

Еще секунда — и его взгляд зацепится за мой силуэт. Еще полсекунды — и на его тонких бледных губах расцветет та самая влажная улыбка, от которой у меня каждый раз сводило скулы. Еще одно мгновение — и он подплывет ко мне, источая запах мускуса и самодовольства, и мне придется снова выносить его манеру говорить о себе в третьем лице. «Корнелиус сегодня в ударе, не правда ли?», «Корнелиус полагает, что нам стоит обсудить детали помолвки, ибо Корнелиус устал ждать».

Меня передернуло так, словно я лизнула лимон, посыпанный солью.

Лайам заметил перемену мгновенно. Он читал меня, как открытую книгу с крупным шрифтом, и это было и его силой, и его проклятием. Слова отказа, которые я так и не успела выплюнуть, застряли у меня в горле, превратившись в сухой комок, и он это услышал.

Я увидела, как его глаза — эти невозможные, серые, как грозовое небо, глаза — сузились. В них промелькнула молния мгновенного узнавания. Его челюсть, до этого мягко очерченная, превратилась в литой гранит, желваки заходили ходуном под гладко выбритой кожей. Пальцы, державшие поднос с его так и не начатым завтраком, сжались с такой силой, что костяшки побелели, а алюминий жалобно скрипнул, прогибаясь под напором его неконтролируемой магической энергии. По подносу пробежала микроскопическая, едва заметная вибрация — отголосок той разрушительной силы, что жила в нем.