Лайам повернулся и увидел на полу тонкую, шелковую ленту-закладку, выпавшую из ее учебника. Он наклонился, поднял ее, поднес к лицу. Пахло травами, старыми, сухими страницами и чем-то неуловимо сладким. Ею. Только ею.

Он сжал ленту в кулаке, спрятал во внутренний карман куртки — туда, где билось сердце, где было горячо. Пусть будет. Как залог. Как клятва. Как напоминание.

— Ты моя, Эйра Тайл, — сказал он тихо, глядя на отражение своих горящих, безумных глаз в темном стекле. — Даже если ты сама этого еще не знаешь. Даже если ты будешь отрицать. Ты моя. И я это докажу.

Он вышел из аудитории, погасив свет резким движением руки, и тишина коридора поглотила его шаги. Но он направился не в свое крыло общежития, не к себе. Он направился в целительский корпус. К ней. Он знал, где ее окно. Знал уже давно. Вычислил, выследил, запомнил. Смотрел на него сотни раз из темноты, проклиная себя за слабость, за одержимость, но не в силах остановиться. Сейчас, стоя под старыми, раскидистыми дубами, он видел свет в ее комнате на третьем этаже. Она не спала. Сидела, наверное, злилась, кипела. Или, быть может, думала о нем. Перебирала в памяти каждое его слово, каждый взгляд, каждое прикосновение.

Лайам прислонился спиной к шершавому, теплому стволу, вцепившись пальцами в кору, и смотрел на этот свет долго, очень долго, пока тот не погас, погрузив окно в густую, бархатную темноту. Он знал, что она легла. Знал, что она ворочается, наматывая на палец прядь волос — ее привычка, за которой он наблюдал украдкой сотни раз.

Он улыбнулся в темноту. Медленно, уверенно, хищно. Не той дежурной, пустой улыбкой, которой он одаривал всех, а той, настоящей, от которой у него самого перехватывало дыхание, а сердце начинало биться быстрее.

— Подожди, — прошептал он, глядя на погасшее, темное окно. — Я все исправлю. И тогда ты никуда не денешься. Никуда.

Он подождал еще немного, пока не остыла злость, уступая место ледяной, спокойной, смертоносной решимости. В его жилах текла кровь охотника, который выследил редкую, бесценную добычу. Он не упустит ее. Никогда. Ни за что.

Лайам ap’Шайн развернулся и растворился в ночной тени Академии, оставив после себя лишь запах дорогого одеколона, озона после магической тренировки и обещание бури, которая грянет на рассвете.

Суббота началась с тишины. Не той тяжелой, ватной, удушающей тишины бессонницы, которая давит на виски раскаленными обручами и заставляет ворочаться до рассвета, проклиная все на свете. А настоящей, наполненной, почти осязаемой, как плотный шелк. Тишины, которую зарабатываешь тяжким трудом, когда проваливаешься в сон без сновидений — глубокий, темный, целительный, как объятия самой ночи — и выныриваешь из него только через девять часов, чувствуя, как тело медленно, лениво наполняется теплым, тягучим, золотистым током жизни.

Я выспалась. Впервые за эту бесконечную, вымотанную, выпитую до дна неделю.

Солнце лезло в окно нахально, без спроса, без стука, как наглый рыжий кот, который однажды решил, что отныне это место принадлежит ему, и никакие преграды его не остановят. Золотистая, медовая полоса света перерезала комнату по диагонали, забралась на кровать, подкралась к подушке и принялась настойчиво, почти игриво щекотать веки. Я зажмурилась сильнее, до цветных кругов перед глазами, пытаясь притвориться, что ничего не происходит, что до будильника еще целая вечность, что можно еще поваляться. Перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную, мятую ткань одеяла, свернулась калачиком, поджав колени к груди, но организм, измученный четырьмя ночами бесполезного, выматывающего ворочания, наконец-то сдался. Он не хотел бороться. Он требовал заслуженной, честно заработанной награды в виде ленивого, никуда не спешащего, бархатного утра.

Я потянулась всем телом, от кончиков пальцев до пяток, и позвоночник издал тихий, довольный, почти кошачий хруст. В комнате стояла та самая идеальная тишина, которая бывает только тогда, когда ты в ней одна. Абсолютно одна. Кровать Миры была аккуратно, почти педантично застелена — она уехала к родителям сразу после пар в пятницу, сбежала, даже не дождавшись ужина, набив сумку артефактами и грязными мантиями. Я осталась одна. Свободная. Никем не контролируемая. И, самое главное, никем не донимаемая.

Потому что последние четыре дня Лайам ap’Шайн меня не трогал.