Мать смотрела на меня с таким выражением, будто хотела, чтобы я немедленно восхитилась Корнелиусом и начала планировать свадьбу. Я сделала глоток воды, чтобы не ляпнуть что-нибудь невежливое.

На второе подали запеченную утку с яблоками, и я поняла, что хуже быть не может. Оказалось, может.

— А чем вы занимаетесь, мисс Тайл? — спросил Корнелиус, нарезая мясо на крошечные кусочки. — Моя матушка говорила, что вы учитесь в Академии. Целительство, кажется?

— Да, — ответила я. — Целительство.

— Это мило, — сказал он, и в его голосе прозвучало снисхождение, от которого у меня свело челюсть. — Женщина-целительница — это так… уютно. Будет кому лечить детей, когда они разобьют коленки.

Я стиснула вилку так, что металл скрипнул. Мать бросила на меня предупреждающий взгляд. Отец перевернул страницу газеты.

— Я специализируюсь на регенерации тканей и полевой хирургии, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это немного сложнее, чем разбитые коленки.

Корнелиус моргнул. Монокль дернулся.

— Полевая хирургия? — переспросил он. — Звучит так… грязно. Кровь, раны… Не слишком ли это тяжело для девушки?

— Мне нравится, — ответила я. — И у меня хорошо получается.

— Ну, после замужества вам, конечно, не придется этим заниматься, — вмешалась леди Монтгомери, и ее голос звучал так, будто она делала мне одолжение. — Корнелиус обеспечит вас всем необходимым. Дом, прислуга, наряды. Вы сможете оставить эту… практику.

Я открыла рот, чтобы ответить, но мать меня опередила.

— Эйра очень трудолюбивая, — сказала она. — Это прекрасное качество для будущей хозяйки дома.

— О да, — согласилась леди Монтгомери. — Трудолюбие — это прекрасно. Особенно когда оно направлено в правильное русло. Вышивка, музыка, ведение хозяйства…

Я засунула в рот кусок утки, чтобы не закричать. Утка была сухой. Как и этот разговор. Как и вся моя жизнь в этот момент.

Десерт — яблочный пирог — принес некоторое облегчение. Корнелиус на время замолчал, увлекшись сладким, и я смогла перевести дух. Но передышка была недолгой.

— Мисс Тайл, — сказал он, откладывая вилку, — возможно, вы окажете мне честь и покажете ваш сад? Матушка говорила, у вас чудесный розарий.

Я бросила отчаянный взгляд на мать, надеясь, что она вмешается. Но мать смотрела на меня с таким выражением, будто от этого разговора зависела судьба всей нашей семьи.

— Конечно, — выдавила я, чувствуя, как внутри все сжимается.

Мы вышли в сад. Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая розы в золотистые тона. Корнелиус шел рядом, заложив руки за спину, и его монокль поблескивал в лучах заходящего солнца.

— Прекрасный сад, — сказал он. — Почти такой же прекрасный, как вы, мисс Тайл. Я бы хотел видеть вас в нем почаще. В качестве хозяйки.

Я замерла. Повернулась к нему.

— Простите?

— Я понимаю, что мы едва знакомы, — он поправил монокль, и на его лице появилось выражение крайней значительности, — но наши семьи давно дружат. Наши матери мечтают о союзе. Я — перспективный чиновник с блестящим будущим. Вы — прекрасная, образованная девушка из хорошей семьи. Это идеальная пара. Корнелиус Монтгомери так считает.

Он говорил о себе в третьем лице. Я стояла в розарии, слушала, как этот человек — нет, это существо, этот ходячий монокль, — делает мне предложение, и чувствовала, как внутри закипает смех. Истерический. Дикий. Смех, который рвался наружу.

— Корнелиус, — сказала я, и мой голос звучал удивительно спокойно, — я польщена. Правда. Но я не ищу мужа. У меня впереди экзамены, практика в Мертвых Топях и исследовательский проект. Я не планирую замужество в ближайшие несколько лет.

Он моргнул. Монокль выпал, и он торопливо водворил его на место.

— Но… — начал он.

— Спасибо за прогулку по саду, — перебила я. — Было очень… познавательно. А теперь прошу меня извинить. Мне нужно собираться обратно в Академию.

Я вернулась в дом, попрощалась с родителями и леди Монтгомери, выдержала еще один оценивающий взгляд, еще одну влажную улыбку Корнелиуса — и вырвалась на свободу. В карету. В Академию. Туда, где меня ждали учебники, Архимед, Мира и… Лайам.

Лайам, который никогда не говорил о себе в третьем лице. Который не носил монокль. Который смотрел на меня так, будто я была не приложением к его карьере, а самостоятельной, ценной, важной. Который, да, бесил меня до зубовного скрежета, но хотя бы не считал, что мое место — в розарии.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Боги, что это было? И почему при мысли о том, что я могла бы сейчас сидеть напротив Лайама в библиотеке, а не убегать от Корнелиуса Монтгомери, мне стало так тепло?