Багира возникла из ниоткуда — прямо из сгустившегося воздуха, из тени, отброшенной ближайшим стеллажом, из самой сердцевины магического поля, пропитывающего библиотеку. Чёрная, полупрозрачная, сотканная, казалось, из дыма и лунного света, с огромными горящими изумрудными глазами, в которых плескался животный, первобытный ужас. Она прыгнула прямо на мои колени — прицельно, отчаянно, — втиснулась своим горячим, дрожащим тельцем между мной и Лайамом и прижалась ко мне так сильно, будто я была единственным спасением, единственным укрытием в целом мире. Её острые когти, похожие на маленькие сапфировые иглы, вцепились в плотную ткань моей мантии с такой силой, что я почувствовала уколы даже сквозь несколько слоёв одежды. Она дрожала — крупной, непрекращающейся, судорожной дрожью, которую я ощущала каждой клеточкой своего тела. Из её маленького горла вырывался не привычный довольный мурлык и не философское «мяу», а какой-то жалобный, сдавленный, надрывный писк, переходящий в тонкий, едва слышный скулёж.

— Багира? — выдохнула я, опуская взгляд на кошку, и весь любовный дурман, всё наваждение, всё сладкое головокружение слетело с меня в одно мгновение, оставив только ледяную, обжигающую тревогу. — Что ты здесь делаешь? Что случилось?

Лайам замер в каком-то миллиметре от моего лица. Я услышала его сдавленный выдох — резкий, разочарованный, полный той особенной мужской досады, когда момент безвозвратно упущен. Он медленно, очень медленно выпрямился, переводя взгляд с моего лица на кошку и обратно. На его лице, словно облака, гонимые ветром, промелькнула целая гамма чувств: сначала удивление, почти детское, потом разочарование — такое острое, что его можно было резать ножом, затем досада на саму вселенную, которая влезла между нами в самый ответственный момент. Но всё это исчезло в ту же секунду, как только он увидел, в каком состоянии Багира. Его черты заострились, взгляд стал собранным, цепким, колючим. Весь любовный пыл сменился той холодной, расчётливой серьёзностью, с которой он выходил на самые сложные практические испытания.

— Она ранена? — спросил он, и голос его прозвучал совсем иначе. Жёстко. Отрывисто. По-деловому.

Я уже вовсю осматривала кошку. Мои руки действовали сами, на автопилоте, отработанными движениями боевого целителя. Провела ладонями по её бокам, прощупывая рёбра — целы, не сломаны. Ощупала позвоночник — позвонки на месте, без смещений. Проверила живот — мягкий, но напряжённый от страха. Ран не было, крови не было, никаких внешних повреждений. Но она дрожала — крупной, неутихающей дрожью, — и её крошечное сердце колотилось так быстро, так отчаянно, что я чувствовала этот бешеный ритм даже сквозь густую шерсть, даже сквозь собственную мантию. Она прижималась ко мне, зарываясь мокрым носом в сгиб моего локтя, и тихо, жалобно, на одной ноте скулила, как ребёнок, которого мучает ночной кошмар.

— Нет, — ответила я, продолжая осмотр и чувствуя, как внутри нарастает холодная, вязкая тревога. — Ран нет. Крови нет. Она напугана. Очень сильно напугана. До ужаса, до паники. Что-то случилось, Лайам. Что-то очень плохое.

— Котята, — сказал он вдруг, и в этом слове было столько мрачного понимания, что я резко подняла на него глаза. — Ты помнишь? На чердаке. Старое крыло. У неё же были котята. Трое.

Внутри у меня всё похолодело. Нет, не просто похолодело — превратилось в лёд. Котята. Трое крошечных, полупрозрачных, дымчатых существ, которые жались друг к другу в уютном гнезде из старых тряпок и клочков пыльной ваты. Им было не больше трёх недель. Они ещё даже глаза толком не открыли, только учились ползать и тыкаться слепыми мордочками в материнский живот. Если Багира здесь, одна, в таком состоянии — трясущаяся, обезумевшая от страха, — значит, её согнало с чердака что-то невыносимо ужасное. Что-то, что представляло смертельную угрозу для потомства. Мать-кошка никогда, слышите, никогда не бросит котят добровольно. Она будет защищать их ценой собственной жизни. И если она здесь, значит, произошла катастрофа.

— Нужно проверить чердак, — сказала я, поднимаясь так резко, что стул с грохотом отъехал назад и ударился о стеллаж. С полки посыпались какие-то свитки, но мне было плевать. Багира не слезала с моих рук — она вцепилась в меня так, будто я была её последней надеждой, её ковчегом, её единственным шансом на спасение.

— Я с тобой, — сказал Лайам.

Никаких вопросов. Никаких уточнений. Никаких «а может, позвать кого-то ещё?» или «а стоит ли нам туда идти?». Просто — «я с тобой». И от этих простых, будничных слов, от этой мгновенной, безоговорочной готовности бросить всё и идти за мной в тёмные, заброшенные коридоры старого крыла, у меня предательски потеплело в груди. Тёплая волна благодарности и чего-то гораздо более глубокого и опасного затопила сердце.

— Идём, — кивнула я, прижимая Багиру к груди одной рукой, а второй подхватывая со стола небольшой магический светильник.

Мы вышли из библиотеки так быстро, что дверь не успела захлопнуться за нами. Я шла впереди, прижимая к себе дрожащий, скулящий комочек, а он — на полшага сбоку и чуть позади, как верный страж, как щит, прикрывающий нас от всех бед этого мира. Коридоры Академии в этот поздний час были пустынны и гул ки, наши шаги отражались от каменных стен громким, тревожным эхом. Багира дрожала не переставая, и я гладила её, массировала за ушами, шептала какую-то успокаивающую бессмыслицу: «Тихо, маленькая, мы идём, мы уже идём, мы найдём их, обещаю тебе, мы всех найдём…»

Лайам шагал молча, но его плечо то и дело касалось моего — то ли случайно, то ли намеренно, — и это мимолётное, почти невесомое прикосновение было якорем, удерживающим меня в реальности, не дающим сорваться в панику.