Тишина в кабинете стала абсолютной. Звонкой. Я слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, и далекий перезвон магических колокольчиков на башне Астрономии.

Ректор за спиной Лайама внезапно проявил живейший интерес к узору на столешнице, делая вид, что он здесь вообще не при чем. Просто залетный наблюдатель.

Лайам наклонился ко мне, нарушая все мыслимые и немыслимые границы личного пространства. Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть золотистые искорки в глубине его серых, грозовых глаз. И в этих глазах плясали бесы. Много бесов. Целая оргия бесов.

— Ты… что ты сказал? — прохрипела я, ненавидя себя за то, как жалко и сдавленно прозвучал мой голос.

— Я поставил условие, — прошептал он, и его горячее дыхание коснулось моей щеки, посылая электрические разряды по всему телу. — Либо ты, Эйра с целительского, учишь меня своему ведьмовскому искусству, либо я не сдаю экзамен, и меня вышвыривают вон. Ректору пришлось согласиться. У него просто не осталось выбора.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом понеслось вскачь, словно стадо диких лошадей по прерии.

— Зачем? — спросила я, едва шевеля пересохшими губами. — Зачем тебе это, Лайам? Мы же друг друга на дух не переносим. Ты издевался надо мной всю начальную школу. Ты привязывал мои косы к стулу! Ты подкидывал мне в портфель лягушек! Мы враги!

Он усмехнулся. И в этой усмешке было столько опасной, мужской нежности, столько собственнического, горячего огня, что у меня ослабли колени.

— А вот это, — его палец неожиданно коснулся моего подбородка, приподнимая его еще выше, заставляя смотреть прямо в его хищные глаза, — ты и должна будешь узнать, моя маленькая целительница. Подумай. Догадайся. У тебя будет много, очень много времени на размышления. Наедине со мной.

Я открыла рот, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю: припомнить и лягушек, и косы, и тот случай с испорченным зельем на третьем курсе, и объяснить, в какие конкретно глубины Тартарара он может идти со своими догадками. Но ректор, словно почувствовав, что сейчас случится взрыв, торопливо кашлянул, разрушая гипнотическое наваждение момента:

— Кхм-кхм… Эйра, драгоценная моя. Разумеется, ты имеешь полное право отказаться. Абсолютное. Нерушимое. — Он выдержал паузу, и его лисьи глаза блеснули холодным, расчетливым огнем. — Но в таком случае… твоя повышенная стипендия за особые успехи в целительстве… и тот самый грант на исследование редких болотных трав Мертвых Топей, который ты с таким трудом выбила в прошлом семестре… Сама понимаешь, бюджет Академии пересматривается на следующей неделе. И деньги уходят туда, где есть результат и польза для престижа. А личные проекты студентов, которые не идут навстречу администрации… ну, они часто остаются без финансирования. Увы.

Я перевела тяжелый, полный ненависти взгляд на ректора. Старый, хитрый, безжалостный лис. Он знал, на что давить. Он бил точно в цель. Грант на Мертвые Топи был моей мечтой. Моим пропуском в мир Большой Науки. Без него я — никто.

Потом я снова посмотрела на Лайама. Он стоял в шаге от меня, засунув руки в карманы брюк, такой высокий, красивый, самодовольный и до одури бесячий. И смотрел на меня так, словно вся его жизнь была шахматной партией, и сейчас он сделал коронный ход, поставив мне шах и мат.

Я шумно, с присвистом, выдохнула воздух сквозь сжатые зубы и закрыла глаза.

Мне конец.

Мне просто полный, безоговорочный конец.

— Эйра, не ковыряйся в тарелке. Картошка от тебя не убежит. А вот пятно на скатерти — появится.

Голос матери щелкнул, как хлыст укротителя, разрезая тяжелую, вязкую тишину воскресного обеда. Я вздрогнула всем телом, выныривая из липкого болота собственных мыслей с таким трудом, словно меня выдергивали за волосы из трясины. Герцогиня Вэллси даже за семейным обедом, в кругу самых близких, оставалась произведением искусства, выставленным в музее под сигнализацией: идеальная, выточенная годами тренировок осанка, платье цвета слоновой кости без единой морщинки, нитки жемчуга, обвивающие шею ровно в три ряда, и волосы, уложенные так, словно над ними трудилась бригада личных парикмахеров императорского дворца. Казалось, она даже дышала по строгому графику, вписанному в её ежедневник серебряными чернилами на специальной гербовой бумаге.

— Я не ковыряюсь, — мой голос прозвучал глухо, будто из-под мокрого одеяла. — Я думаю.