Даже преподаватели, казалось, поддались общему настроению и стали чуть снисходительнее. Профессор Вязель, известный своим занудством и привычкой задерживать студентов до последней секунды, вдруг отпустил нашу группу на полчаса раньше, сухо заметив, что «даже боевым магам иногда нужен отдых».

А декан Морган — тот самый Морган, который не улыбался даже по великим праздникам и чье ледяное выражение лица стало легендой среди студентов, — проходя мимо нас в коридоре, вдруг остановился, обвел притихшую толпу тяжелым взглядом и неожиданно пожелал всем хорошего вечера. Это было настолько шокирующе, что за его спиной повисла абсолютная тишина, а потом кто-то нервно хихикнул.

Я тоже готовилась. Готовилась так, как никогда прежде. У меня было платье — нежно-голубое, цвета весеннего неба, которое после дождя становится прозрачным и чистым, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, напоминавшей морозные узоры на стекле.

То самое платье, которое мать прислала из дома месяц назад в большой плоской коробке, переложенной папиросной бумагой и пахнущей лавандой. Оно висело в нашем шкафу, занимая почетное место, отдельно от повседневных мантий и учебных форм, и каждый раз, когда я открывала дверцу, чтобы достать книгу или плащ, мой взгляд падал на эту нежную голубизну, и в груди что-то сжималось.

Платье было красивым — мать знала толк в нарядах, в этом ей нельзя было отказать, — но каждый стежок этой вышивки, каждая серебряная нить напоминали мне о том, кем она хотела меня видеть. Идеальной леди. Безупречной, тихой, послушной. Украшением бала, а не его участницей. Будущей женой какого-нибудь аристократа, который оценит мою красоту и мое приданое, но никогда не спросит, чего хочу я сама. Но теперь это платье значило для меня совсем другое. Теперь я надену его для себя. И для него.

Сначала был бал в Академии — главное событие, к которому все готовились неделями, а некоторые и месяцами. А после — то, о чем я старалась не думать слишком много, потому что от этих мыслей сердце начинало биться с перебоями и дыхание становилось неровным. Бал в поместье ap’Шайнов. Родовом поместье.

Лайам пригласил меня лично — не запиской, не через Сесиль, не впроброс между лекциями, а по-настоящему. Он пришел после занятий, когда я собирала книги в сумку и думала о том, успею ли просмотреть конспект перед ужином, взял меня за руку — его пальцы были горячими и чуть влажными, и я поняла, что он волнуется, хотя по его лицу это было почти невозможно прочесть — и сказал, что его мать будет очень рада видеть меня среди гостей.

«Она уже считает тебя частью семьи», — добавил он с той самой улыбкой — чуть асимметричной, медленной, теплой, — от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. Я попыталась возразить, сказать, что это слишком, что мы еще даже не… Что мы даже не объявили о наших отношениях официально, что я не знакома с его матерью должным образом, что мне страшно, в конце концов.

Но он приложил палец к моим губам — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки — и сказал: «Просто скажи „да“, Тайл». И я сказала «да». Конечно, сказала. Потому что не могла сказать ничего другого, когда он смотрел на меня так.

И вот он настал — день бала. День, которого я ждала и которого боялась, день, который должен был стать началом чего-то нового, прекрасного, головокружительного. Весенний воздух был теплым и густым, напоенным ароматом цветущих яблонь и первых распускающихся лилий.

Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые оттенки, и длинные тени от старых дубов ложились на мощеные дорожки Академии узорными силуэтами. Большой зал был украшен магическими светильниками — крошечные шары света парили под высоким сводчатым потолком, словно стайка ручных светлячков, и их мягкое сияние отражалось в натертом до зеркального блеска паркете.

Оркестр уже настраивал инструменты — доносились обрывки мелодий, пробные аккорды, низкий гул виолончели и серебристые переливы арфы. Студенты собирались у входа, смеялись, поправляли наряды, обмахивались веерами. Воздух дрожал от возбуждения.