Но подруга уже скрылась за поворотом, оставив меня стоять посреди гудящего, безразличного коридора с пылающими щеками, бешено колотящимся сердцем и липким, гадким, разъедающим чувством, что в каждом ее слове была своя, пугающе-притягательная, отвратительная правда.

Нет. Нет, нет и тысячу раз нет.

Я тряхнула головой, отгоняя наваждение, и решительно, чеканя шаг, направилась в оранжерею на травологию. Лайам ap’Шайн может сколько угодно стоять в лучах солнца с блондинками и сверлить меня своими невозможными, серыми глазищами. Мне плевать. Мне действительно, абсолютно, бесповоротно плевать. Я выше этого. Я сильнее.

Главное — сделать так, чтобы он никогда, ни за что на свете не заметил, как у меня начинают предательски дрожать руки, когда он оказывается рядом. Как пересыхает в горле от одного его случайного взгляда. И как гулко, отчаянно, на разрыв бьется сердце, готовое выпрыгнуть из груди и упасть к его ногам.

Главное — чтобы я сама, случайно, по глупости, не поверила в эту дурацкую, соблазнительную идею Миры. Потому что если поверю — это будет конец. Конец моей спокойной, размеренной жизни, моей гордости, моих принципов и, возможно, моего сердца. А этого нельзя допустить. Ни за что. Никогда.

Я буду сильной. Я справлюсь. Я просто научу его залечивать царапины, и мы разойдемся, как в море корабли. Без последствий. Без чувств. Без этой опасной, сводящей с ума искры.

К вечеру я успела пожалеть о своем решении раз десять. Или двадцать. Или пятьдесят. Я сбилась со счета где-то в районе пятого раза, когда, собирая учебники в своей комнате, поймала себя на мысли, что Лайам ap’Шайн — это не студент, не человек, а стихийное бедствие, ураган пятой категории, замаскированный под красивую оболочку, и вызвалась учить его добровольно только законченная, клиническая, беспросветная идиотка. Вроде меня.

Занятия были назначены на шесть часов вечера в малой аудитории номер семь целительского корпуса. Я выбрала это место сама, лично, тщательно обдумав все варианты. Подальше от лишних глаз, от вездесущих сплетников, от любопытных ушей. В самом дальнем, тихом крыле, куда по вечерам даже призраки Академии, эти древние, любопытные сущности, предпочитали не забредать, находя себе более интересные занятия. Тогда мне казалось, что тишина — это благо. Что она поможет сосредоточиться, настроиться на рабочий лад, не отвлекаться на посторонние раздражители. Теперь, сидя за преподавательским столом и с преувеличенной, почти маниакальной тщательностью раскладывая учебные материалы — фолианты, свитки, схемы энергетических потоков, — я понимала с пугающей, леденящей душу ясностью: это была катастрофическая, фатальная ошибка.

Тишина. Мы вдвоем. И он — напротив. Лайам сидел, развалившись на стуле, как король на троне, откинувшись на спинку так, что бедный стул балансировал на двух задних ножках, рискуя в любой момент рухнуть. Длинные, сильные ноги были вытянуты далеко вперед, почти касаясь моих под столом, руки скрещены на груди в замок, подчеркивая рельеф мышц под тонкой тканью белой рубашки. Вид у него был такой, будто он пришел не учиться основам целительской магии, не постигать сложную, тонкую науку врачевания, а развлекаться. За мой счет. Как в старые добрые времена.

— Итак, — начала я, надеясь, что голос прозвучит сухо, официально и неприступно, как стены этой Академии. Я старалась изо всех сил не смотреть на его расслабленную, наглую, вызывающую позу, но уголки глаз предательски, помимо моей воли, цеплялись за то, как мышцы напрягаются и перекатываются под тканью, как бьется жилка на его шее, как он небрежным жестом откидывает со лба непослушную пепельную прядь. — Теория. Основы целительной магии. Начнем с самого начала. Ты хоть что-то знаешь?

— Знаю, — лениво, растягивая гласные, отозвался он, и в его голосе было столько нахальной, беспредельной уверенности, что у меня мгновенно зачесались ладони от желания врезать ему по этому красивому лицу. — Заклинания бывают разные. Есть для царапин, есть для переломов. Есть для того, чтобы сердце билось ровно, когда на тебя смотрит красивая девушка. Или когда она сидит слишком близко.

Он усмехнулся, и я физически, кожей, ощутила, как этот взгляд — темный, тяжелый, обволакивающий — прошелся по моему лицу, задержался на губах, скользнул ниже, по шее, по ключицам, и от этого по всему телу побежали предательские, колючие мурашки. Я заставила себя пропустить последнее мимо ушей. «Спокойно, Эйра. Дыши. Он провоцирует. Он всегда провоцирует. Это его суть. Не поддавайся. Ты сильнее».

— Конкретнее, — отчеканила я ледяным тоном, беря в руки длинную деревянную указку, чтобы хоть чем-то занять свои предательски дрожащие пальцы.

— Зачем? — Он приподнял одну бровь, и от этого простого, почти незаметного движения что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. — Я же не теоретик, Эйра. Я практик. Я учусь только на практике. На ощупь. На вкус.