— У него хорошо получается, — сказала я, и мой голос разорвал эту тишину, как колокол. Я сама не знала, зачем я это говорю, зачем я защищаю его перед его же семьей. — Он один из лучших на курсе. И не только по боевой магии. У него светлая голова.

Лайам резко поднял на меня глаза. В их серой, штормовой глубине мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать, — сложная, быстрая, как молния, эмоция. Удивление? Благодарность? Укол давней, забытой боли? Это было обнаженное, чистое чувство, и оно пронзило меня насквозь.

Вечер пролетел, как одно мгновение. Когда мы, наконец, вырвались из теплых объятий этого дома, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в немыслимые, драматичные цвета: розовый, переходящий в пурпур, и золотой, тающий на горизонте. В сумерках воздух стал прохладным и сладким. Мы долго шли молча.

— Прости, — сказал Лайам, когда вдали показались шпили Академии. Его голос был глухим, уставшим. — Я не планировал этого. Я вообще не хотел, чтобы ты… видела все это.

— Я знаю, — ответила я, и мой голос был мягче, чем шелк. — Но было… мило. Правда.

Он посмотрел на меня с недоверием, будто ожидая насмешки.

— Твоя семья — замечательная, — добавила я, глядя прямо перед собой. — Твои племянники тебя обожают, ты для них герой. И Сесиль чудесная, у нее золотое сердце. И Марк…

— Марк — идеальный, — резко, с горечью перебил Лайам. В его голосе звенела старая, заржавевшая сталь. — Всегда был идеальным. Правильным. Не то что я.

Я не знала, что ответить на эту боль, выплеснутую так внезапно. Любые слова были бы фальшивыми, жалкими. И поэтому я просто промолчала. Но я не отстранилась. Я продолжала идти рядом, плечом к плечу, и в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче фраз.

У ворот Академии, под мерцающим светом магических фонарей, он остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, заслоняя собой весь мир. Взял мою руку — медленно, почти нерешительно, будто спрашивая разрешения, — и поднес к губам. Его поцелуй был легким, невесомым, как прикосновение крыла бабочки или как падение лепестка на водную гладь. Но он обжег меня до самого основания души.

— Спасибо, — сказал он, и его дыхание согрело мою кожу. — За сегодня. За… все. Было… хорошо. По-настоящему.

— Я же обещала, — ответила я севшим голосом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая говорить и дышать.

Он выпрямился, и в его глазах, которые только что были бездонными озерами боли, снова загорелся тот самый опасный, дьявольский огонек. Он вернулся. Мой Лайам-хаос.

— Следующее свидание, Эйра, пройдет строго по плану, — сказал он тоном, не терпящим возражений. В его устах это звучало как клятва и как угроза одновременно. — Я обещаю. Никаких неожиданностей.

— Что? — Я замерла, и мой голос взвился на октаву выше. — Какое еще следующее свидание⁈ Мы не договаривались о следующем!

Но он уже уходил. Засунув руки в карманы, он удалялся в сгущающуюся тьму Академии — насвистывая какую-то до жути жизнерадостную, раздражающую мелодию. Я смотрела ему вслед, в его широкую спину, в его растрепанные ветром волосы, и в голове, перекрывая все разумные мысли, билась одна-единственная, выжигающая все остальное мысль, полная паники и какого-то обреченного восторга.

Какое еще, к демонам, свидание? Я на это не подписывалась. Я буду сопротивляться.

Но сердце, мое глупое, предательское, абсолютно недисциплинированное сердце, колотилось о ребра с такой силой и с таким щенячьим, ликующим восторгом, что я сама себе не верила. И это было самое страшное.

Следующая неделя не просто прошла — она ворвалась в мою жизнь, как ураган, сметающий всё на своем пути. Нет, даже не так. Следующая неделя протащила меня по самому дну эмоциональной пропасти, куда я рухнула с разбегу, даже не заметив, как земля ушла из-под ног. Представь себе котел. Огромный, черный, закопченный котел, в котором с бульканьем и зловещим шипением варится зелье из чистейшей, неразбавленной тревоги. В этом зелье плавали обрывки моих нервов, истерзанных до состояния тончайших нитей, а невидимый мучитель методично, размеренно, с садистским удовольствием подбрасывал в огонь поленья. Одно за другим. Щелчок пальцев — и новая волна паники накрывает с головой. Еще полено — и горло сжимает спазм ужаса перед невыученным параграфом.