— Мама, я не умею вышивать, — заметила я с убийственной серьезностью, чувствуя, как от абсурда происходящего у меня начинает дергаться левый глаз. — И я понятия не имею, о чем говорят новые веяния в вышивке. Я могу поддержать разве что беседу о крестообразном стежке при сшивании брюшной полости.

— Не дерзи мне! — Она отмахнулась от моих слов, как от назойливой осенней мухи, которая бьется о стекло, но не может найти выход. Ее лицо на секунду исказила гримаса раздражения, но она быстро взяла себя в руки, вернув маску светской любезности. — Научишься, никуда не денешься. Это же так просто, каждая уважающая себя леди обязана уметь вышивать. А теперь — всё. Хватит разговоров. Надень улыбку. Мы идем вниз. Гости уже на пороге, я слышу, как дворецкий открывает им дверь.

Мы спустились в гостиную, и я сразу почувствовала, как воздух здесь сгустился от напряжения, которое мать называла «приятной светской атмосферой». Отец, облаченный в строгий сюртук бутылочного цвета, уже развлекал чету Монтгомери разговором ни о чем. Точнее, он монологично рассуждал о ценах на зерно, а ему никто не возражал. Леди Монтгомери восседала на нашем лучшем диване с обивкой из розового штофа так, будто это был трон, а она — как минимум императрица всей Ойкумены. Ее бриллиантовые серьги — массивные, похожие на люстры, — сверкали и переливались в мягком свете магических люстр, рассыпая по стенам радужные зайчики. Бриллиантов было так много, что, казалось, их блеск можно использовать как дополнительное освещение. А рядом с ней стоял он. Корнелиус. Он нервно поправлял свой знаменитый, воспетый в легендах монокль, и выглядел так, будто только что тайком проглотил живую канарейку и теперь боится, что она начнет петь у него в желудке. Увидев меня, спускающуюся по лестнице, он вздрогнул, его кадык дернулся, и он расплылся в своей фирменной, влажной, тошнотворной улыбке.

— О-о-о! Мисс Тайл! — Он шагнул ко мне с той стремительностью, с какой голодный удав бросается на кролика, и я инстинктивно отступила ровно на полшага, прячась за спинку ближайшего кресла. — Вы ослепительны! Просто ослепительны и божественно прекрасны! Этот оттенок розового так дивно, так изысканно подчеркивает ваш… э-э-э… — он на мгновение запнулся, его выпученные глаза забегали по моей фигуре, подыскивая хоть сколько-нибудь приличное слово, не связанное с анатомией, — … цвет лица! Да, именно цвет лица! Корнелиус Монтгомери в совершеннейшем, абсолютнейшем восхищении!

«Цвет лица», — эхом отозвалось у меня в голове. Он смотрел на меня, и я могла поклясться, что в его глазах уже подсчитывал дивиденды от гипотетического слияния наших капиталов. Какая мерзость.

— Спасибо за столь щедрый комплимент, — выдавила я из себя, приседая в реверансе и чувствуя, как хрустят натянутые сухожилия. Мой голос звучал так, будто я говорила сквозь слой ваты.

— О, какая прелесть! Какая грация! — Леди Монтгомери всплеснула руками, затянутыми в атласные перчатки до локтей, и ее браслеты издали звон, похожий на погребальный колокольчик. — Настоящая леди, истинная аристократка! Мы так несказанно, так бесконечно рады, что вы смогли присоединиться к нашей скромной компании сегодня. И у нас есть чудеснейшая, великолепнейшая новость, которой мы хотим поделиться за ужином! Наш дорогой, ненаглядный Корнелиус получил повышение! — Она сделала драматическую паузу. — Теперь он не просто жалкий помощник младшего советника, а полноценный Младший Советник Департамента по Распределению Пергаментов и Канцелярских Принадлежностей! Это такая честь!

— Поздравляю, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал не просто искренне, а восторженно. — Это, должно быть, огромная ответственность — следить за пергаментами.

Корнелиус просиял так, будто я поздравила его с коронацией. Он надулся от гордости, выпятил и без того выдающуюся грудь и уже открыл свой влажный рот, чтобы, вне всяких сомнений, обрушить на меня ураган скучнейших, мельчайших, тошнотворных подробностей о своих карьерных перспективах, о грядущих реформах в сфере хранения чернильниц, но Создатель сегодня, кажется, был на моей стороне. В этот самый момент, когда я уже мысленно прощалась с остатками рассудка, раздался стук в парадную дверь. Громкий. Уверенный. Властный. Такой стук, от которого вибрирует не только дверное полотно, но и хрустальные подвески на люстрах. Все, кто был в гостиной — отец, леди Монтгомери, даже сам Корнелиус, — синхронно вздрогнули.

— Мы ждем еще кого-то? — спросил отец, недоуменно откладывая сложенную газету и поправляя пенсне. На его лице отразилось искреннее замешательство.

Сквозняк ударил по пламени свечей в холле, заставляя тени на стенах исполнить дикий, шаманский танец, и на пороге, словно материализовавшись из холодного вечернего тумана, возникла семья ap’Шайн. В полном составе.