— Она испугалась и убежала, шайрина, — отвечает служанка задыхаясь. — Из-за гостей перекрыли часть коридоров.

Замечаю узкую дверь, приоткрытую между гобеленами. Раньше её здесь не было — или я просто не обращала внимания? Перед свадьбой в замке действительно поставили временные перегородки, натянули ткани, перекрыли половину коридоров.

Я настораживаюсь.

Где-то впереди слышится едва уловимый шорох, будто ткань скользнула по камню или кто-то неловко задержал дыхание.

— Где ребёнок? — спрашиваю.

Служанка останавливается.

— Здесь, шайрина.

В этот миг понимаю: здесь есть кто-то ещё. Едва успеваю вдохнуть — удар в затылок, вспышка боли, и мир гаснет. Колени подкашиваются, из ослабевших пальцев с глухим звоном выскальзывают зелья, бинты. Чужие руки подхватывают меня и куда-то несут.

***

Монастырь Кхал-Тир

Сознание возвращается медленно, будто меня вытаскивают со дна холодного озера. Сначала накатывает тупая пульсирующая боль в затылке. Потом проступает запах сухих трав, камня и пыли, горький, почти лекарственный. Я осторожно приоткрываю глаза.

Надо мной каменный потолок. Узкие окна-щели пропускают закатный свет, который ложится резкими полосами на белые стены без единого украшения.

Я с трудом сажусь на узкой жёсткой лежанке.

— Ох… — обхватываю голову и смотрю на угасающий за окнами свет. — Уже закат… Сколько сейчас времени?

— Ну наконец-то, — раздаётся женский голос. — Почти шесть.

Чёрт, я пропустила собственную свадьбу. Там, должно быть, уже все сходят с ума от тревоги. Осторожно поворачиваю голову, в тесной монастырской келье напротив моей постели стоит кресло, и в нём сидит женщина в сером монашеском одеянии. Красивое лицо, спокойные черты и серо-синие глаза, такие же, как у Дараха.

Мать Дараха. Моя любимая свекровь. Мама, как я рада вас видеть… Я морщусь от ужасного приступа головной боли.

— Внезапно, — хриплю. — А по голове было бить обязательно?

— Нет, мои драконы просто проявили излишнее рвение. — Она чуть улыбается. — В конце концов, деньги прекрасно действуют даже за монастырскими стенами.

— Это что, свадебный сюрприз? — шепчу я, стараясь меньше тревожить больную голову. — Будьте добры, дайте что-нибудь холодное, мама.

Её передёргивает.

— Мама?

— Ну мы же почти родственники, — елейным голосом сообщаю я.

Она молча берёт со стола небольшой кувшин и глубокую миску, наливает жидкость, опускает туда ткань.

— Когда у вас с Дарахом появятся свои дети, вы меня поймёте. — Матушка Дараха протягивает ледяную ткань. — Прижмите к затылку. И не бойтесь меня, я хочу просто поговорить.

Я осторожно принимаю её и шиплю, когда холод касается кожи.

— В следующий раз приглашайте на разговор запиской, — бурчу я. — Менее травматично.

— Мой сын вас всё равно не пустил бы. И после всего, что я о вас говорила, вы бы сами захотели со мной говорить?

Я фыркаю.

— Не думаю.

— Вот именно, — матушка возвращается в кресло.

Я убираю ткань от затылка.

— Тогда к делу, мама. Чего вы хотите?

Она снова дёргается, но тут же берёт себя в руки:

— Сделку.

— Как всё просто, — усмехаюсь я. — Подумаешь, вы сорвали свадьбу собственного сына, а теперь ещё и от меня чего-то требуете.

— Я не хотела, чтобы всё обернулось так. Мои драконы перестарались.

— Ладно, — устало вздыхаю я. — К делу. Чего вы хотите?

— Я больше никогда вас не побеспокою. Более того, перепишу на вас, Софарина, всё своё имущество. Взамен — одна малость.

— Какая?

— Энари… вы ведь не убьёте её? Правда?

— Вы в своём уме? Конечно, нет.

— Тогда убедите моего сына, чтобы наследником рода стал ваш общий ребёнок.

Она выдерживает паузу.

— Только это.

— А если я откажусь?

— Я выплачу вторую часть награды наёмному убийце и прикажу убить Энари.

Она произносит это так же спокойно, как говорила бы о погоде.

— Мне уже нечего терять. Мой сын всё равно меня не простит… Но я подумала, что, возможно, мы сможем договориться.

— Да уж, монастырь явно пошёл вам на пользу.

Она не обижается. Лишь чуть склоняет голову, принимая мои слова как должное.

— Монастырь учит ясности, — спокойно отвечает она. — Когда лишаешься всего, остаётся только главное.

— Убийства и сделки?

— Род, — мягко поправляет она.

Тишина опускается между нами тяжёлым камнем. За узкими окнами медленно гаснет закат, и полосы света на стенах становятся тусклее, словно сама келья погружается в холодную глубину.

Я внимательно смотрю на матушку Дараха.

— А если ваш сын узнает?

— Узнает, — без колебаний отвечает она. — И возненавидит меня.

Она говорит это спокойно, без тени сожаления.