Кладу ладонь на грудь ребёнка. Сердце бьётся слабо, неровно. Нет. Если я просто буду сидеть, она не доживёт до утра. И есть подозрение, что настой этой гадости — орханы — не поможет. Может, попробовать согреть магией?

Но память подкидывает весело потрескивающий ковёр в тронном зале, и ещё крышу курятника. Вздыхаю и переворачиваю руку. Огонь бывает разный, правда? Мне просто нужен жар.

Пробую сосредоточиться и вызвать в ладони не огонь, а сгусток магии, который мог бы стать этим жаром. Когда в руке вспыхивает золотистое, прозрачное нечто, я быстро крещусь и хватаю себя за запястье.

Боли нет. Не печёт. Просто приятное тепло, по моей коже бегут мурашки. Но магия быстро растворяется — на радостях я полностью теряю концентрацию. Отдохну и попробую обеими руками.

Дараха всё нет.

Снова сосредотачиваюсь. Вдох, выдох. Собрать тепло, удержать его, не дать вспыхнуть. Только жар. Теперь в каждой ладони рождается мягкое свечение, будто янтарная дымка. Я осторожно прикасаюсь к плечу девочки. Её кожа всё такая же холодная, но под пальцами что-то меняется, будто лёгкая дрожь поднимается изнутри.

— Та-а-ак, — шепчу я, смещаясь к груди, к сердцу. Свет дрожит, становится ярче. Мне кажется, я чувствую, как он уходит вглубь, как капля мёда, растворяющаяся в воде.

Сердце Энари бьётся чуть увереннее.

Только бы не сорваться, не перегреть. Пот скапливается у меня на висках, но я не останавливаюсь.

Дверь хлопает. Я не обращаю внимания. Тонкий золотой отблеск пробегает по моим пальцам, вспыхивает у сердца ребёнка и гаснет.

В этот момент я слышу у самого уха рык — не человеческий, звериный, низкий, срывающийся на хрип. Потом меня просто отрывают от девочки, резко, так что я даже вскрикиваю, и ставят на пол, как безделушку, которая ничего не весит.

— Ты что, идиотка?! Совсем с головой не дружишь?! — рычит Дарах.

В ушах звенит. Я отступаю, спиной упираюсь в стену.

Блондин нависает надо мной, глаза горят, дыхание сбито. В воздухе дрожит сила. Прежде чем я успеваю открыть рот, в его руке вспыхивает магия и с грохотом ударяет в стену рядом.

Камень трескается. Горячая волна задевает меня, будто по коже прошёлся раскалённый ветер. Я вздрагиваю, едва удерживаясь на ногах. И в этот миг понимаю, насколько Дарах опасен, когда теряет контроль.

— Её нужно было согреть, — выдавливаю я. — Пульс слишком медленный.

— Кто тебе дал право? — рявкает он. — Я учил тебя контролю, а не лечению огнём. Ты только перестала всё поджигать — и уже решила, что этого достаточно? С ума сошла?

— Я пыталась помочь.

— Ты могла её убить. — Дарах оборачивается к кровати.

Энари, к счастью, дышит ровнее.

— У тебя нет права рисковать жизнью ребёнка, Софарина. Поняла? Если ещё раз руки к ней потянешь без моего разрешения — умрёшь.

— Так переживаете? — прищуриваюсь. — Тогда, может, спросите у вашей матушки, чем она поит ребёнка и что подмешивает в её лекарства?

И только сейчас всё встаёт на место: обыск моей комнаты — её рук дело. Больше просто некому.

— Не смей… — он резко хватает меня за запястье, так что пальцы сводит болью.

— А зачем тогда она приказала обыскать мою комнату? Зачем велела забрать колбу с образцом того зелья, что я случайно вылила себе на платье? Весьма любопытного зелья, кстати, с очень интересными ингредиентами!

Блондин сжимает челюсти. Глаза темнеют, в их глубине вспыхивает синяя магия.

— Я сказал: не смей обвинять мою мать в том, чего она не делала.

— Вы слепы, — шиплю я в ответ.

— Папа?.. — раздаётся детский голос, и мы оба поворачиваем головы.

Дарах застывает. Он несколько секунд смотрит на неё, словно не верит своим глазам, и только потом резко отступает от меня.

— Энари… — шепчет он.

Я стою, всё ещё чувствуя, как магия покалывает мои руки.

Девочка озирается, моргает слишком часто. Её губы уже розовые, дыхание ровное. Дарах подходит к кровати, садится рядом и берёт Энари за руку.

— Всё хорошо. Я здесь, — едва слышно говорит блондин. Он наклоняется ближе, словно боится, что девочка исчезнет. Его рука, ещё недавно сжимавшая моё запястье до боли, теперь осторожно гладит тонкие детские пальцы.

Тихо выдыхаю, тру запястье. Если Дарах увидит, что мне больно, — начнёт извиняться. А мне сейчас не нужны его извинения. Мне нужны ответы.

— Папа… мне снился такой весёлый сон, — говорит Энари, — но я всё равно хочу спать. Это странно, да?

Дарах улыбается, но его улыбка выходит неестественной, будто мышцы не слушаются.

— Нет, не странно, — шепчет он и аккуратно поправляет одеяло. — Ты просто устала, моя девочка. Тебе нужно отдохнуть.

Энари кивает, закрывая глаза всего на миг, словно проверяет, может ли себе позволить. Потом снова смотрит на него — уже чуть растерянно:

— А ты… посидишь со мной, па?