Неделя ускользает незаметно. Я всё так же бегаю между лечебницей и тренировочной площадкой, между пациентами и огненными шарами. Но кое-что меняется: огонь начинает слушаться. Я уже держу ровную «свечу», а иногда даже маленький шарик, и он больше не улетает сам в чучело.

На тренировке в очередной раз сжимаю пальцы, сосредоточенно бормочу руны, которым меня обучил блондин, и вдруг ладонь обжигает жаром. Между пальцами рождается настоящий шар огня — яркий, живой, с хвостиком искр, который легко подчиняется мне. Я перекатываю его по ладони; он повисает на пальцах и исчезает.

Блондинчик хлопает в ладоши и торжественно объявляет:

— Поздравляю, доктор, ваша концентрация идеальна. Теперь в моём городе ничего не сгорит.

Я довольно улыбаюсь. На душе светло, будто я снова на экзамене, который наконец-то сдала.

Спешу в лечебницу. День пролетает незаметно. Вечером, когда я откладываю стопку отчётов, которыми снова нагрузил доктор Вирес, в помещение влетает чумазый мальчишка.

— Доктор, доктор! — кричит он, завидев меня. — Вот, вам просили передать.

Мальчишка впихивает мне какую-то коробку.

— А кто? — спрашиваю, но он уже убегает.

Коробка лёгкая, обёрнута в грубую бумагу, пахнет улицей и пылью. Осторожно открываю. Внутри изысканное пирожное: крем цвета топлёного молока, карамельная розочка, даже золотистая крошка по краям. Узнаю стиль одного упрямого кнаэра.

И записка: «Не привыкни».

Поздно, дракон. Уже привыкла. Зажимаю бумажку между пальцами, невольно чувствую запах карамели — терпкий, с лёгкой горечью. Точно как он.

Ставлю коробку на край стола и делаю вид, что всё это пустяк. Что не запомнила, как блондин сегодня склонил голову, наблюдая за мной на тренировке; как хмурится, когда я раскачиваюсь на табуретке в тронном зале от скуки; как подолгу молчит, будто боится сказать лишнее.

Надо спать. Завтра новая тренировка, новые ожоги и пациенты. Но я всё равно возвращаюсь взглядом к пирожному. Карамельная розочка уже чуть подтаяла от тепла. Я улыбаюсь — и всё-таки съедаю её.

🩺🩺🩺

Утро следующей субботы начинается, как всегда. После тренировки снова оказываюсь в тронном зале. Всё тоже: колонны, витражи, бесконечная вереница просителей.

Кнаэр сидит чуть сутулившись, будто ночь выжала из него все силы. Я задумчиво наблюдаю за ним — уж не девица ли какая всему виной? Но тут же одёргиваю себя. А мне-то что? И всё же внутри непривычно колет.

Кто-то сбоку кашляет. Писарь роняет ручку.

Я вздыхаю и делаю вид, что мне не скучно. Уже бы хоть кто-нибудь покусился — хоть убийца докторов. Всё же веселее, чем это унылое царство налогов. Божечки, как нудно. И, словно драконьи боги меня услышали, двери вдруг распахиваются. Вбегает один из дозорных, бледный, как снег.

— Мой наэр, — выдыхает он, — там… Энари…

Кнаэр резко поднимается с трона. В зале мгновенно всё стихает, даже писарь, только что писавший, замирает с ручкой на полуслове.

— Что с Энари? — голос блондина звучит опасно ровно.

— Ей стало хуже, мой наэр, — заискивающе произносит дозорный.

Кнаэр быстро спускается по ступеням, бросает через плечо, что просителям придётся подождать, и направляется к двойным дверям.

Я спешу следом, но он, кажется, даже не замечает меня.

Коридоры пролетают мимо, как в лихорадке. Блондин идёт быстро, почти бегом. Его плащ развевается за спиной, шаги гулко отдаются в каменных стенах.

Перед дверью его уже ждут два доктора. Они низко кланяются, но кнаэр проходит мимо, даже не взглянув, и рывком распахивает створки.

Я замираю на пороге. На огромной, утопающей в подушках кровати лежит крошечная девочка. Ей, кажется, лет пять. Золотые волосы спутались, кожа почти прозрачная, и сердце сжимается так, будто это мой ребёнок.

Стою в дверях, не решаясь войти, пока блондин осторожно садится на край кровати и берёт детскую руку.

Кто-то кашляет.

Я всё же вхожу внутрь, держусь сбоку, стараюсь не мешать.

В углу, на софе, сидит женщина в чёрном — матушка блондина. В её глазах ни единой слезинки, будто эта грустная картина вовсе её не трогает. Матушка поджимает губы, взгляд скользит по мне.

— А эта что здесь делает? — бросает она.

Секунду я просто пялюсь на неё, не веря ушам.

Эта? Что значит — эта?

Блондин не поднимает головы, только сильнее сжимает крошечную ладонь девочки.

— Мать, — говорит он тихо, но в голосе металл, — прошу, не сейчас.

— Ты приводишь к Энари кого попало, — продолжает женщина, будто и не слышит.

Я отступаю на шаг, но ледяной голос блондина мгновенно ставит всех на место:

— Она здесь по моей воле.

Матушка замолкает, складывает руки на юбке и окатывает меня ядовитым взглядом.