Кольм кивает почти сразу.

— Такой есть.

Он отряхивает руки о штаны и добавляет, словно между делом:

— Через неделю уезжает. Заканчивается контракт.

— А что о нём сказать можете?

— Меч в руках держит как надо, — Кольм хмыкает. — И магией владеет толково. Была бы моя воля, никуда бы его не отпускал. Один такой за троих стоит.

— Понятно, — говорю я слишком быстро.

Больше спрашивать нечего. Решительно выкидываю Арена из головы, прощаюсь и ухожу не оглядываясь.

Наступает ночная смена, лечебница наполняется привычным гулом голосов. Дозорные сегодня разговорчивы. Пока я накладываю повязки и вношу имена в журнал, до меня долетают обрывки сплетен: мародёров, местных бандитов, оттеснили от города, сольгов им не видать, обошлось без большого шума, но без крови, разумеется, не вышло.

Раненые есть, но ничего смертельного. В основном ушибы, царапины и магическое истощение. Обычная ночь, почти спокойная.

Ближе к концу смены дверь лечебницы снова открывается. Поднимаю голову, на пороге стоит Рейнар Фарр. Он поддерживает товарища под локоть и осторожно его ведёт. Сразу замечаю рассечённое бедро дозорного, рана неглубокая, но неприятная, потому что задет магический канал. Я принимаю их, усаживаю пострадавшего и быстро осматриваю.

— Его лучше оставить под наблюдением до утра, — говорю я, закончив. — Канал нестабилен. Может подняться жар или усилиться кровотечение.

Рейнар кивает.

— Я подожду. Помогу ему дойти обратно до башни.

Он укладывает раненого на койку в соседней комнате и возвращается ко мне.

— Чай будешь? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Рейнар смотрит чуть дольше, чем нужно для вежливости, и снова кивает.

— Если можно.

Ставлю чайник. Привычные движения немного спасают, потому что руки заняты делом и можно не думать о том, почему вдруг стало слишком тепло и почему это тепло совсем не от магической плиты.

Кажется, этот дозорный мне нравится больше, чем следовало бы. Щёки горят, и я злюсь на себя, потому что эта внезапная симпатия кажется неправильной, нелогичной и глупой, тем более что я совершенно точно неравнодушна к Дараху, пусть он и уехал.

Разливаю чай по кружкам и одну протягиваю Рейнару. Ловлю себя на мысли, что думаю не о том, где сейчас Дарах, а о том, как Рейнар принимает эту кружку. Он благодарно кивает, делает глоток и спрашивает, сложно ли мне работать ночами и сильно ли я устаю. Сняв перчатки, Рейнар аккуратно складывает их на край моего стола и только потом садится напротив. Кружка тихо звякает о дерево.

Я почти не знаю этого человека, но сердце ведёт себя так, будто ему плевать на любые доводы разума. Пью свой чай и стараюсь не смотреть на Рейнара слишком долго. Устала. Я устала. Повторяю это про себя, как мантру, и пропускаю очередной вопрос нового знакомого.

— Ты меня совсем не слушаешь, — говорит он.

— А? Что? Прости, я задумалась. О чём ты спрашивал?

— Я спросил, не хочешь ли ты прогуляться завтра к пещерам Риноса и заодно собрать ингредиенты для своих зелий.

— Нет! — слишком резко вырывается у меня, будто он предложил не прогулку, а сразу пойти под венец.

Рейнар даже не дёргается. Он делает ещё один глоток чая, ставит кружку на стол и пожимает плечами.

— Ну нет, так нет. Ничего страшного. В другой раз.

Лучше бы Рейнар спорил, уговаривал или вовсе обиделся.

— Я не… — начинаю и тут же запинаюсь, потому что не знаю, что именно хочу объяснить: устала, не готова, слишком много мыслей, что внутри всё перекручено узлами, а в голове всё ещё живёт имя другого мужчины, которого нет рядом. И я злюсь на себя за эту беспомощность.

— Всё нормально, — перебивает Рейнар мягко. — Правда. Я просто спросил.

Я встаю слишком резко. Руки машинально прячу за спиной, как провинившийся ребёнок, но всё равно спрашиваю, упрямо, по-врачебному, будто это может вернуть мне контроль над ситуацией:

— Дай посмотрю твою рану.

— Не нужно. С ней всё хорошо.

Я прищуриваюсь.

— Что значит «не нужно»? И вообще… кто здесь доктор?

Рейнар смотрит на меня секунду, потом устало выдыхает, словно понимая: спорить бесполезно.

— Ладно.

Он поднимается, но не идёт к кушетке — остаётся напротив, там, где мы пили чай. Просто начинает расстёгивать китель. Медленно, будто даёт время передумать.

Потом снимает рубашку.

И вот тут я вдруг понимаю, что это была ошибка века. Потому что одно дело «осмотреть рану», как абстрактное медицинское действие, и совсем другое — осмотреть его рану. Чувствовать близость живого тела, видеть тёплый золотой свет, скользящий по коже, и ловить медленное движение мышц под ней. Это уже не работа, а та точка, где врач во мне начинает проигрывать женщине.