— Кнаэр приказал передать: дисциплина — превыше всего.

— Передайте кнаэру, что дисциплина без сахара не работает, — отвечаю холодно, но служанка уже спешно откланивается.

Решаю поменять тактику. Пусть думает, что я сдалась. Когда замок щёлкает и дверь приоткрывается, я уже готова. Стою посреди комнаты в тётушкином платье — тёмно-синий атлас, тонкая вышивка серебром, волосы распущены.

— Доброе утро, шайрина, — лениво тянет блондин, проходя внутрь и останавливаясь ближе, чем нужно. — Слышал, у вас снова проблемы с завтраком?

Утром дракон выглядит весьма внушительно — в золотом наряде, с плащом, перекинутым через плечо.

— Никаких проблем, — отвечаю и киваю на поднос, где стоит пустая тарелка.

Его брови ползут вверх, взгляд становится подозрительным.

— Вот как?

— Возьмите меня с собой, кнаэр. — Я делаю шаг ближе, изображая покорность. — Обещаю… буду слушаться.

Блондин смотрит долгую секунду, и в его глазах вспыхивает что-то опасное, обещающее беду.

— И… никаких пирожных? — уточняет он.

Я дарю самую сладкую из своих улыбок.

— Никаких, — подтверждаю невинно.

Блондин хмурится, его взгляд медленно изучает моё лицо и задерживается на губах. Слишком надолго. Сердце предательски срывается с ритма, но я заставляю себя улыбнуться ещё шире.

— Хорошо, — произносит он холодно.

Я чуть приподнимаю запястья, покачивая браслетами.

— Может, и их снимете?

— Даже не мечтай, — отрезает блондин и поднимает руку. Магия вырывается из браслетов, скручивается в тонкую светящуюся цепь и скользит в его ладонь. — Пошли.

Мы идём в тронный зал. Захожу следом, изображаю смирение и усаживаюсь на табурет у его ног, словно дрессированная зверушка. А блондин разваливается на троне, словно на нём и родился.

Сверху тут же опускаются огненные сферы — крошечные солнышки. Они парят в воздухе, медленно вращаются, оставляя за собой искрящиеся шлейфы. Тепло от них щекочет кожу.

Наблюдаю за их маршрутом. Блондин, заметив мой интерес, наклоняется и шепчет:

— Не бойся. Это защитные чары. Но руками не тянись — обожжёшься.

— Угу, — киваю я, лениво наблюдая за очередным фокусом местной магии.

Следующий час он принимает людей и драконов, решает споры, раздаёт приказы. Голоса гулко разносятся под высоким потолком. Все кланяются, благодарят, просят милости. Всё чинно, торжественно… и смертельно скучно.

Даже летающие сферы надоели. Хоть бы одна упала и подожгла чей-то плащ. Вот было бы зрелище! Я подпираю подбородок рукой и начинаю изучать потолок, который, между прочим, занимательнее большинства жалобщиков.

Дракон, который спорит с человеком из-за земельного налога? Скука.

Кузен сбежал, а они требуют вернуть его в род? Тоска.

Пара, делящая чьего-то козла? О, Боже, кто-нибудь, подайте мне яд.

— Софарина, — холодный голос блондина режет мысли.

Я моргаю, обнаруживая, что слегка раскачиваюсь на табурете взад-вперёд.

— Что? — невинно спрашиваю я.

— Перестань.

— Перестать дышать или качаться? — уточняю сладким голосом.

В зале кто-то кашляет, пытаясь скрыть смешок.

Синие огни в зрачках дракона вспыхивают ярче, но он сдерживается и возвращается к просящим.

Минут через двадцать скука достигает апогея. Решаю проверить пределы дозволенного. Медленно вытягиваю ноги вперёд, облокачиваюсь на колени и тихо говорю так, чтобы слышал только блондин:

— Мне нужно развлечение.

— Тебе нужно молчать, — отвечает он, не поворачивая головы.

— Тогда дайте пирожные, — шепчу в ответ, — и я буду самой примерной пленницей.

Блондин поворачивает голову, взгляд ледяной, опасный, но чертовски соблазнительный:

— Софарина.

— Хорошо-хорошо, — киваю я. А то ещё отправит обратно к супу.

После очередного просителя в зал входит женщина. Высокая, ослепительно красивая, с длинными золотыми волосами. Глашатай перечисляет титулы один за другим, а у меня внутри холодеет. Ну конечно. Чудесно. Матушка блондинчика собственной персоной. Прекрасно. Просто идеально.

Она медленно плывёт к трону, затем слегка кланяется — официально, ровно настолько, насколько требует её статус.

— Сын, — произносит матушка блондина. — Мы должны поговорить.

— Сейчас я занят, — лениво отвечает блондин. Мышцы на шее предательски напрягаются.

— Это касается Энари, — произносит его мать.

Лицо кнаэра меняется мгновенно, будто удар приходится в самое сердце. Он моргает, выдыхает — и снова привычная маска: холод, равнодушие, ни единой трещины. Будто за этой ледяной стеной вообще ничего не живёт. Но теперь я знаю: живёт. И кипит.